Квартира под номером шесть

      Одна из наблюдавших за ним теней приблизилась.       Намджун не оборачивался, упрямо идя вперёд. Пустое пространство без стен и потолка не открывало глазам ничего, кроме абсолютной темноты. Он хотел достать фонарь, лишь бы увидеть хоть что-нибудь, но вместо этого закрыл глаза и продолжил идти дальше. Здешним обитателям свет не нравится, какой бы он ни был, настоящий или искусственный.       — Эй.       Настоящий, человеческий голос. Незнакомый. Или снова иллюзия? Игра, которую Они вновь хотят ему предложить?       Намджун не ответил, продолжая шагать.       — Эй!       Он ускорился. Тот ли это монстр, на которого нельзя смотреть? «Если что-то изо всех сил пытается привлечь твоё внимание — беги». Уставшие ноги слабо протестовали, но он с каждой минутой шёл быстрее и быстрее — а безмолвный доселе наблюдатель, кажется, очень хотел его догнать.       — Да постой же ты, твою мать!       Намджун не остановился.       — Я человек! Такой же, как и ты!       Ага. Охотно верю.       Голос доносился откуда-то сзади, но непонятно было, близко или далеко — в любом случае, от навязчивого преследования хотелось скорее избавиться, и Джун прикладывал к этому все усилия. Споткнулся обо что-то, едва не упав, но сумел устоять.       Тяжёлая рука упала на плечо — Намджун, чуть не крикнув, резко развернулся, сделав порывистый выпад, но нож лишь ткнул в пустое пространство. Он замер. Слышно было стук сердца, стремительно быстрый, и тяжёлое дыхание — его собственное, и чьё-то ещё.       — Спасибо, чувак. Столько времени здесь скитаться, чтобы потом быть зарезанным своим же, — с мрачным сарказмом протянул голос. От удивления Намджун даже открыл глаза, но разницы особо не было — тьма, тьма, и ничего кроме.       — Ты… кто?       — Человек. Настоящий. Зовут Юнги. Мин Юнги. Хочешь, потрогай кожу, — его руку нашли цепкие пальцы. Тёплые. — Видишь? Ещё живой.       Юнги. Знакомое имя.       Намджун пошатнулся. Ещё один живой человек? Здесь, внизу, на третьем уровне? Не подстава, не иллюзия, не злостная шутка, не ловушка?       — Ты… ты же один из прошлых жильцов квартиры, так? — прохрипел он, не веря.       — Ага, — Юнги выдохнул. — Давай двигать дальше — за нами кое-кто ходит. По пятам.       Намджун вздрогнул и пошёл. Судя по звуку шагов, Юнги — рядом, почти бок о бок.       Столько вопросов крутилось в голове, но Намджун не спешил их задавать. Ещё держа нож в руке, он шёл, напрягшись натянутой струной, и слышал чужое дыхание справа, приглушённый звук шагов. Он не один — но к добру ли это? Не очередное ли испытание? Не монстр, прикинувшийся кем-то понятным, привычным?       — Куда мы идём? — спросил он, как приговорённый к смерти спрашивает своего конвоира.       — Это я у тебя хочу спросить, — буркнул Юнги в ответ. — Я тут блуждаю чёрт знает сколько, но так и не пришёл ни к чему конкретному.       Здесь не было ничего конкретного. Весь этот мир, все эти твари — сплошное отсутствие конкретности, логики, здравого смысла. Единственной целью существования тварей было утоление голода. Люди для них — лишь лакомая пища, слишком приятная на вкус, чтобы от неё отказаться. Может быть, единственная пища. Что ещё делать здесь, в абсолютной тьме, где есть только холод, ровный бетон под ногами и пустота?       И тишина. Беспросветная и давящая, поглощающая звук. Голоса их слишком громким эхом разносились по округе, привлекая внимание всех, кого ещё можно было привлечь. Столько вопросов хотелось задать, но Намджун оттягивал разговор, как мог, лишь бы не чувствовать себя приманкой по-настоящему.       Но, если подумать, кем он был с самого заселения в эту проклятую квартиру? Не приманкой ли для Них всех? Не жертвой ли, которую осталось лишь подвести к столу?       — Может, уберёшь нож? Он меня нервирует, — голос Юнги звучал отчётливо, без фальшивых ноток, без подвоха… но ему ещё трудно было поверить.       — Нет уж, — Намджун ухмыльнулся. — Я не в том положении, чтобы доверять хрен пойми откуда взявшимся в этом мире людям.       — Может, хоть имя мне своё скажешь? Я-то представился.       — Намджун. Ким Намджун.       — Очень приятно… было бы при других обстоятельствах.       Джун хмыкнул, и они вновь замолчали.       Идти без цели было чуть легче, чем раньше — прежде он не мог заставить себя не думать о том, куда идёт, куда нужно пойти или завернуть, но теперь… Теперь мысли были заняты лишь его новым приятелем, чувством не-одиночества, такого странного и чужеродного, что его нельзя было толком осмыслить. Не-одиночество… испытывал ли он его когда-то? Может, он в самом деле никогда не был одинок, просто никогда не подозревал об этом?       Мать и сестра, казалось, отдалялись после отцовской смерти больше и больше с каждым годом, но тем не менее всегда были рядом. Может, они не понимали его, может, ссоры их возникали на пустом месте — но тем не менее… Они никогда не говорили Намджуну, что он им не нужен, никогда не выставляли его за дверь. Отчего же он был так несчастен? Отчего?       Сокджин. У него был Сокджин, который спасал его задницу, даже будучи едва с ним знакомым. Был Чонгук, которому по какой-то причине было не наплевать на них всех. Почему он всегда ощущал себя одиноким, когда рядом всегда кто-то был?       — Они все, понимаешь, все… не понимают ни-хе-ра! Да сколько я сил потратил, чтобы доказать твоей матери, что чего-то стою… но нет, нет! Эта сука даже спасибо ни разу не сказала за то, что я для неё делал! Ни один из них не скажет ни единого доброго слова! Всё, что я от них слышу — упрёки. «Это не так, то не эдак, может, прекратишь уже пить?» А не пойти бы вам всем?       Отцовская тирада из далёкого прошлого прозвучала так отчётливо, так близко, что Намджун невольно заозирался по сторонам и затрясся. Глупо бояться мертвеца… Он ведь уже успел понять, что теперь его главный кошмар ему не навредит, никогда не воскреснет, не появится в реальности. А сны, какими бы они ни казались угрожающими — всего лишь сны.       А ты не думаешь, что он всё-таки может воскреснуть?       Но как?       Смех, снисходительно-презрительный — так смеются над круглым дураком, конченным глупцом.       Ты, Намджун — плоть от плоти его, кровь от крови. Ты — плод его воспитания, ты — продолжатель его рода. Неужто ты думал, что отделался только его формой губ и разрезом глаз? Несколькими штрихами во внешности?       Намджун замер. Тело прошиб холодный пот — в очередной раз.       — Я никогда не стану таким, как он, — только он не знал, кого пытался в этом убедить.       Дети — зеркало своих родителей. Ты точно уверен, что не станешь?       — Я никогда не ударю слабого. Никогда!       Снова этот проклятый смех — отчего слышались в нём нотки собственного голоса, искажённого, пропущенного через уши сотен других людей, покорёженного их восприятием?       Он думал точно так же, когда терпел удары своего старика.       — Нет!       — Уходишь, — рука Юнги легла на плечо, его голос, полный ледяного спокойствия, столь сильно контрастирующего с нарастающей внутри истерикой, действовал как оплеуха. Джун качнулся, словно пьяный. Он и чувствовал себя пьяным, впервые за несколько лет. — Не поддавайся — они снова хотят увести тебя в сторону.       Намджун понял, что всё время, пока говорил со смеющимся голосом у себя в голове, не двигался с места — и Юнги вместе с ним. Вдалеке послышался грохот — с таким звуком сжатый кулак обрушивался в тишине квартиры на столешницу, так близко от лица, близко к уху…       «Я никогда таким не стану. Никогда».       А если станешь?       — Борись, — Юнги уже тряс его за плечи. — Если не хочешь стать таким, как он, тогда борись, твою мать!       Намджун впервые напился в семнадцать. Поссорившись с матерью, ушёл из дома и пропал на два дня. У знакомых, на странных вечеринках, где каждый встречный предлагал спиртное и что покрепче… «Брат, такого кайфа не даст даже кокс, попробуй!» Успел подраться, едва не нарвался на пулю — у одного из участников драки был пистолет. И как ноги унесли его живым оттуда?       Не помня себя, он через весь город кое-как добрёл до дома. Потерял телефон — а может, его украли, пока он валялся в пьяном беспамятстве, — и ни мать, ни сестра не могли до него дозвониться. Лица матери, когда она открыла дверь и увидела его, он не забудет никогда. Её взгляд подействовал лучше вылитого на голову ведра холодной воды. Намджун помнил его так же отчётливо, как тогда, и мог без труда прочитать в глазах то, чего она не сказала — но определённо хотела.       «А ты ведь обещал, что не прикоснёшься к спиртному, помнишь?» — произнёс мерзкий внутренний голос, и Намджун скривился от отвращения. Мать отвесила ему пощёчину, потом обняла. Сестра с опухшим от слёз лицом вышла из спальни и лишь с немым осуждением смотрела, как он обнимал мать в ответ.       Он перед ними так и не извинился.       Прямо как отец. Он тоже не извинялся. Никогда и ни за что.       Юнги влепил ему такую затрещину, что шлепок эхом отозвался от пустоты вокруг, заставляя наблюдавших за ними тварей пошевелиться в кои-то веки. Шелест, топот, рык — Намджун моргал, глядя перед собой и пытаясь нащупать взглядом лицо, но не видел ничего вообще. Словно ослеп.       Только чуткий слух улавливал шумы разворошенного осиного гнезда — оно, оказывается, было не таким уж и тихим.       — Оклемался? Может, ещё разок врезать? — Юнги ещё держал его за плечи. — Ты смог одолеть этого мудака в галлюцинации, а в своей голове не сможешь? Ты ведь не он, Намджун. У тебя есть шанс победить его.       — А если не смогу? — собственный вопрос показался глупым, голос — до смешного жалким. Он чувствовал себя ещё хуже, чем тогда, перед отцом — перед тем, кто им притворялся, — когда осознавал, что видел в ненавистном лице и свои черты тоже.       — Если хотя бы попытаешься подтереть сопли и воспротивиться — сможешь.       Юнги отпустил его, тяжело дыша. Он тоже слышал шорохи вокруг, шепотки проснувшихся чудищ, начинавших понимать, что еда ускользает с тарелки, внезапно слишком яростно сопротивляется. Ему тоже было страшно — может, ещё страшнее, чем Намджуну.       — Почему ты сам меня не ведёшь?       Юнги помолчал.       — Потому что, в отличие от меня, ты знаешь, куда идти.       — Мы ведь можем не вернуться. Ни один из нас.       — Да если хоть один из нас вернётся, — Юнги усмехнулся, — я буду так счастлив, что и умереть не жалко. Хоть как-то покажем этим мразям, что их ещё можно победить.       Столько самоотверженности… и страх, страх, дикий ужас, стремящийся прогрызть грудную клетку и вырваться, заставить трусливо прикрыться руками и сдаться, даже не попытавшись спасти себя и других. Сколько сил ему стоило подавлять этот ужас всё это время? Сколько он вообще бродил здесь? Годы? Столетия?       — Ты прав, — выдохнул Намджун, ища в себе те же силы, каких никогда не находил. Смелость идти до конца, невзирая на трудности. — Пойдём.       — Такой настрой мне нравится, — Юнги неловко хлопнул его по плечу, и они вновь отправились в путь.       — Ты пошёл сюда, как я? Добровольно?       Шумы вокруг стихли — лишь их голоса теперь нарушали молчание, упавшее плотной стеной, отгородившее их от опасности на какое-то время. Твари вновь принялись наблюдать, придумывать, как заставить куски мяса добровольно прыгнуть в тарелку.       Юнги шмыгнул носом — словно обиженный маленький мальчик.       — Вроде того. То, что происходило в квартире, доконало. Не мог я постоянно бояться и сходить с ума — вот и пошёл в проклятый шкаф.       — И тебе не было страшно?       — Прикалываешься? Да я чуть в штаны не наложил от ужаса.       — И тем не менее не повернул обратно.       — А что оставалось делать? — Юнги помолчал. — У меня всё-таки было преимущество. Как ты, физически я пересёк границу, но морального согласия не давал. В том мире меня, должно быть, забыли, но здесь дух не отделился от тела. Они не могут меня сожрать.       Намджун кивнул, зная, что его не увидят. Вот почему он ещё шёл дальше. Им нужно было его полное согласие здесь остаться, стать их донором, их едой. Расписаться кровью в контракте о продаже души и с прыткой радостью сигануть в адский котёл. Но бланк договора оставался не подписанным, и другой стороне это явно не нравилось.       — Может, это было самонадеянно, — признался Юнги спустя несколько минут молчания. — Всё-таки… что я мог бы им сделать? Это я понял слишком поздно — когда заблудился сначала уровнем выше, а потом ещё и здесь. Я чуть с ума не сошёл, когда блуждал… господи, не знаю, сколько именно — наверное, годы прошли с того мига, когда я потерялся. Благо, один мальчик-призрак — единственный, который у них остался, — здорово мне помог. Косвенно, но помог.       — Призрак? — у Намджуна перехватило дыхание. — Чонгук?       — Нет. Хосок. Он представился так.       Брат Чонгука. Видимо, служба тварям тоже не была ему по вкусу. Да кому будет по вкусу такое услужение?       — Разве нет больше других призраков?       — Хосок мне сказал, что все они исчезли окончательно. Он тоже жив, тело едва дышит, но его ещё можно спасти. Они берегут его на крайний случай, если вдруг совсем не останется еды.       — А если совсем не останется, что они будут делать?       Ему показалось, он увидел, как Юнги пожал плечами. Сквозь тьму, сквозь сплошное ничто едва-едва проступал его силуэт — невысокий, худой. Лишь смутные очертания удавалось разобрать — и больше ничего.       — Исчезнут. Они не могут без человеческих душ. Их грёбаный мир на них держится. На живых душах.       — И сколько же осталось этих живых душ?       Юнги помолчал, размышляя.       — Если они не успеют завлечь сюда ещё кого… Пять. Хосок, Сокджин, Чонгук и мы с тобой. Но мы в «подвешенном» состоянии, так что остаются три души. Следовательно…       — Нужно вытащить их отсюда, чтобы проход закрылся, — шёпотом заключил Намджун. Юнги, кажется, кивнул.       — Именно.       — Но почему так мало душ? Разве они не завлекают людей толпами? Я думал, жертв гораздо больше.       — Так было раньше. Проходы стали закрываться, добраться к людям теперь либо очень сложно, либо невозможно. Наш проход, который в шестой квартире — будь она неладна, — последний. Так мне Хосок сказал.       Намджун задержал дыхание, не веря. Сердце колотилось испуганно, но мелькнула внутри слабая искорка надежды.       — Мы можем избавиться от них, — прошептал он Юнги на ухо, резко привлекая его к себе. — Запереть здесь навсегда, и пусть они катятся ко всем чертям.       — Если только им не удастся перевести сюда кого-то ещё. Тогда все наши усилия будут напрасны, — он послушал тишину вокруг. — Но всё-таки… нужно попытаться, пока есть шанс.       Намджун кивнул, отстраняясь. Шанс есть. Спасти не только живых и мёртвых, тех, кого ещё можно, но и других. Всех, до кого эти твари могут дотянуться. Они должны попытаться. Обязаны.       Намджун сделал несколько шагов и остановился, прислушиваясь к ощущениям.       «Если ты точно будешь уверен, что достиг цели — значит, ты на месте».       Юнги остановился за его плечом — теперь его силуэт виделся чуть отчётливее в полной темноте. Джун глядел на него, как на маяк на далёком горизонте смотрит потерявший надежду капитан корабля, попавшего в шторм.       — Кажется, пришли, — шепнул он, но эхо разнесло его голос на мили вокруг.       Тишина не откликнулась. Они наблюдали.       — И что дальше?       Намджун оглянулся. Ничего вокруг не изменилось — тот же пол-земля под ногами и пустота вокруг, — но всё его существо кричало: это здесь. Все они здесь, просто их не видно.       — Если бы я знал, — выдохнул он, и вдруг замер. — Ты ничего не слышал?       Юнги прислушался. Может, и впрямь показалось?       — Да нет. Может, очередная улов… смотри!       Мелькнул в темноте силуэт, маленький и хрупкий, но знакомый. Где он видел его раньше? Намджун не успел вспомнить — мелькнула неясная тень ещё раз, затем ещё, увлекая за собой. Он, схватив Юнги за предплечье, пошёл, не думая о том, что делает.       Должно быть, их уже ждали.       Силуэт мелькнул правее от намеченного курса, и они повернули вправо. Телосложение, движения, наклон головы… Не Чонгук ли это? Он ведь обещал, что они встретятся на другой стороне. Но нет, это был не он — мальчишка, ведущий их дальше в неизвестность, был ненамного его выше и чуть шире в плечах, но рассмотреть его толком не получалось. Оставалось лишь идти. Краем сознания Намджун догадался, кто это, но не думал об этом.       Он почему-то думал о Сокджине — и мысли эти заставляли сердце биться чаще, слишком громко, будто от волнения или страха, но в кои-то веки он не боялся.       Он вёл Юнги за собой, словно точно знал, что Хосок укажет правильный путь. Мальчик был готов на всё ради спасения брата, но знал ли он, что тот давно мёртв? Если что и можно спасти — так это дух и разлагающуюся плоть, но лучше ведь так, чем оставить тело здесь, а душу — между мирами, потерянную, обречённую на вечность или забвение, и неизвестно ещё, что хуже. Ни покоя, ни мира, ни нормальной могилы.       Ужасная смерть и ужасное посмертие.       Намджун шёл, едва не срываясь на бег, и сердце билось, билось, билось… «Скорее бы, скорее бы!..» — а что «скорее бы», он не успевал додумать. Знал лишь одно: убедиться бы, что Джин ещё жив, что его душа не блуждает по этому жуткому месту, что его ещё можно вытащить, спасти. Увидеть бы его вечно хмурое лицо, взять бы костлявую руку в свою, увести бы отсюда! Ничего сильнее он не желал, ничего сильнее сейчас не хотел, как посмотреть в тёмные глаза с покрасневшими от недосыпа белками и увидеть в них своё отражение — отражение того, кем он искренне хотел быть в глазах близких. Тем, кто защитит, тем, кто подарит надежду и светлое будущее. Тем, кто избавит от одиночества.       Мальчик снова появился — но теперь он не двигался. Замер в нескольких шагах от Намджуна, не глядя на него, и во тьме едва удалось рассмотреть вытянутую тонкую руку, указывавшую куда-то вперёд.       Теперь точно пришли.       Намджун, отпуская Юнги, сделал решительный шаг.       Вонь разложившейся плоти. Смрад, какого нигде и никогда прежде не доводилось чувствовать. Стоило вступить в невидимый круг, как лёгкие и всё нутро наполнял запах гнилого мяса, человеческого мяса, и желудок норовил вывернуться наизнанку. Джун согнулся, подавляя рвотный позыв, но сдержаться не получилось, и его вывернуло.       — О, боже, — прошептал Юнги позади сквозь накрывшую рот ладонь. — О, твою ж мать…       Море. Целое море разлагающихся трупов.       Хосок стоял рядом молча, медленно опуская руку. Он стоял за пределами круга, боясь или не смея войти. Юнги отступил к нему, и Намджун остался наедине с мертвецами.       — Это камера. Одна из, — голос Хосока напоминал шелест листвы в тот день, когда умер Моно. Намджун вздрогнул — не ожидал, что мальчишка заговорит. — Здесь Чонгук. Здесь я. Здесь Сокджин.       — Среди мёртвых?       — Живым здесь не место. Да и эти умерли недавно. Им неважно, где оставлять тела, не обязательно убирать мёртвых — главное, чтобы живые приходили им на смену.       Намджун боялся сделать вдох. Не потерять бы сознание от жуткой вони, въедающейся в каждую клетку тела, заполняющей жуткой отравой каждый орган. Он закрыл рот и нос предплечьем — не помогало. Этот запах был везде, повсюду. Густой, как мёд, его, казалось, можно было потрогать. Глаза слезились, смазывая и так неважный обзор. Он смотрел на лежащие под ногами бесформенные кучи, лишь отдалённо напоминающие скопища людских тел, и искал среди них знакомые.       — Юнги, помоги, — попросил он сдавленно, не решаясь выйти из невидимой «камеры», лишь бы не струсить и не убежать опрометью прочь. Юнги застонал.       — Как я ненавижу всё это.       Он сделал глубокий вдох и шагнул за Намджуном. Вряд ли задержки дыхания хватит надолго, но Джун не стал ничего говорить.       Приходилось копать. В прямом смысле. Прикасаться к мертвецу — к целой куче, небрежно сваленной и брошенной медленно истлевать, — было омерзительно до новых рвотных позывов. Юнги стошнило пару раз, Намджуна, наверное, даже больше. В желудке ничего не осталось — он сокращался, пытаясь исторгнуть собственные соки, лишь бы освободиться от запаха, сводящего с ума.       «Как на скотобойне», — подумал Намджун.       Но ведь это и есть скотобойня.       — Хосок! — воскликнул Юнги и закашлялся, вдохнув ещё трупного яда, расползшегося по воздуху. — Я нашёл тебя, мелкий. Нашёл.       — Тащи его наружу. За пределы круга, — сказал Намджун, продолжая копать.       Руки по локоть в крови, одежда изгваздана и безнадёжно испорчена. По уши в дерьме и грязи, но разве когда-то было иначе? Всё это продолжалось так долго, что начинало казаться, будто он родился здесь, в этой трупной яме, жил здесь всю жизнь, и умрёт здесь, задыхаясь нестерпимой вонью, пропитавшей его кожу, одежду, волосы, мысли. Его всего.       И всю свою жалкую жизнь только и будет делать, что копать. Искать тех, кого ещё можно вытащить, чтобы за минуты до собственной гибели обнаружить — спасать-то уже нечего… Ошмётки мяса в соке крови. Как Моно.       Моно-то ты не спас.       Он зажмурился крепко, до выступивших слёз.       «Если хоть один из нас спасётся — тогда уж не жалко и умереть».       Он копал, стараясь не потерять сознание. Юнги, вытащивший тело мальчика за пределы «камеры», чуть отдышался и присоединился к нему.       Сколько это длилось? Всю жизнь и даже дольше. Намджун не различал своей кожи — она вся покрылась кровью и ошмётками плоти, коркой несмываемой, дурно пахнущей, стала чем-то неотделимым, частью его самого. Каждое тело, каждая история, тянущаяся за ним. Каждый человек, которого завело сюда волей судьбы. Каждый, кто в своё время сдался и сделал самый свой худший выбор, вынес себе смертный приговор.       Руки вытащили из кучи чего-то склизкого, липкого, грязного — даже представлять не хотелось, чем это когда-то было и чем являлось сейчас, — маленькую голову. Намджун стёр субстанцию с белого лица и замер.       Чонгук. Он нашёл его. Лишь голова торчала из мерзкой слизи — шея тонула в ней, он увяз по самую макушку.       «Запачкался, и теперь никак не отмоется». Чонгук говорил так про Хосока, но не имел ли в виду себя?       — Юнги, помоги.       Мин плюхнулся на колени рядом. Видно было его лицо, не менее бледное, чем у мертвеца. Скривившаяся в жалости и отвращении маска. Руки, покрытые той же коркой, что руки Намджуна, начали копать. Снова.       Это ведь никогда не кончится, правда?       Раскопав Чонгука, они вынесли тело наружу. Постояли, глядя на тела братьев, лежавшие рядом. Два бледных лица, неподвижные фигуры — две куклы, сделанные безумным создателем, две души, неспособные обрести покой. Намджун смотрел на них и думал о призраке, оставшемся там, в другом мире. Дома. Как он там? Что делает? Что думает? Не потерял ли надежды на лучший — или вообще хоть какой-то — исход?       — Ну что, — Юнги хмыкнул, глядя ему в глаза. — Остался последний.       Намджун кивнул, и они снова вступили в круг. Хосок за их спинами молча сел возле тела брата, положил бесплотную руку на белый лоб.       Сокджина пришлось искать дольше всех. Новая жертва, он должен был лежать ближе, но почему тогда его ещё не нашли? Намджун переворачивал тела девушек, парней, детей, стариков, женщин и мужчин разных возрастов и национальностей, тела, пришедшие с разных концов мира из разных времён. Как их было много! Неужели власть тварей была настолько велика?       — Джун, — позвал Юнги, замерев. — Слышишь?       Намджун вслушался. Ему показалось, или прозвучал явственно тихий всхлип?       Здесь ничего не могло казаться. Он, напрягая слух изо всех сил, стал карабкаться в сторону звука, и Юнги — вслед за ним.       Ближе, ближе… Намджун отодвигал безжизненные тела и останки, но отвращение притупилось — разве, вечность копаясь в дерьме, к нему не привыкаешь? Думать об этом не хотелось — тошнота накатывала сильнее, но он старался её подавить. Вглядывался в лицо каждого мертвеца, с замиранием сердца ожидая увидеть знакомые до боли черты. Казались они такими светлыми, такими яркими… что, если он его не узнает? Что, если всхлипы — иллюзия, что, если Сокджин давно мёртв?       — Намджун, — Юнги положил руку ему на плечо. — Помоги. Кажется, я его нашёл.       Сердце пропустило удар. Джун ринулся за парнем, скользя ногами по телам и мерзким кучам, цепляясь руками за горы тел, лишь бы не упасть. Каким долгим казался этот путь… словно в замедленной съёмке или сне он приблизился к Юнги и всмотрелся пристально в лицо того, на кого указывала тонкая подрагивающая рука. Распластанный на нескольких телах, он лежал навзничь, раскинув руки в стороны. Могло показаться, он мёртв, но грудь едва вздымалась, с приоткрытых губ срывались жалобные всхлипы. Намджун наклонился, прикоснулся к измазанному кровью лицу. Глаза Джина были открыты и слепо смотрели вверх, в ужасающую пустоту этого проклятого места.       Джин… это он. Намджун испугался на миг, что забыл его лицо, перепутал с кем-то другим, но нет; это был именно Сокджин, никто больше. Он не видел ничего вокруг, наверняка даже не помнил толком, где он и кто такой, но он был жив — и это самое главное.       — Давай, — Юнги пихнул его в плечо слабой ладонью. — Чем скорее смотаемся, тем лучше.       Намджун лишь кивнул, не находя слов — он задыхался от облегчения.       Джин оказался на удивление тяжёлым и костлявым — на пару с Юнги они едва стащили его с кучи, на какой он лежал, потом ещё старались вынести его прочь из «камеры», не уронив. Намджун пытался до него докричаться — бесполезно; в ответ слышались лишь жалобные, полные боли стоны и всхлипы.       — Осторожнее, — Юнги опустил ноги Джина наземь, Джун аккуратно положил его самого, осторожно придерживая голову. Какой он тощий, какой слабый… и прежде это наблюдение приходило в голову, но никогда ещё он не видел слабость Джина столь отчётливо. Без всяких мыслей он провёл пальцами по испачканным тёмным волосам, убрал нависшую надо лбом чёлку. Юнги стоял в стороне, осматривая тела и стараясь отдышаться. Хосок у тела брата был безмолвен и неподвижен.       Столько времени прошло… и лишь половина пути позади — если не треть. Нужно найти дорогу назад, пройти второй уровень, смочь подняться на первый, попасть в квартиру, если проход не закрылся — и всё это с тремя телами на руках. Душа Хосока отделилась от тела, Чонгук был мёртв, а Сокджин…       — Что с ним происходит? — спросил он Хосока, чьё бледное лицо едва выделялось в густой смоле тьмы. Мальчик едва коснулся Джина взглядом.       — Душа не покинула тело. Они вытягивают из него последние силы. В нём почти ничего не осталось.       От этих слов просквозило внутренности. Намджун безотчётно сжал плечо Джина, сильно сжал — тот не обратил внимания. Раскрытые глаза смотрели куда-то вверх — что они видели там? Явно ничего хорошего.       — Его можно разбудить? — хрипло спросил Юнги. — Как-то слишком тяжко будет тащить два детских тела и одно взрослое…       — Ещё не поздно, — откликнулся Хосок и посмотрел Намджуну в глаза — пустота космоса в чёрных глазах заставила его задрожать. — Позови его. Попробуй докричаться.       Он посмотрел на Джина, испачканного, как и они все, чёрно-коричневой дрянью с ног до головы. Твари донимали его галлюцинациями. Он остался с ними один на один — из головы их не вытравишь ничем, если только не будешь знать, что тебе ещё есть ради кого сражаться.       Намджун нашёл такого человека. Но Сокджин?..       — Джин, — он прикоснулся ладонью к впалой щеке. — Джин, ты меня слышишь?       В ответ — лишь слабый протяжный стон. Юнги наблюдал беззвучно, Хосок гладил брата по голове, глядя в его лицо так, словно видел в первый и последний раз. Старался запомнить.       — Джин, это я — Намджун. Ты помнишь меня?       Он пытался поймать пустой взгляд, но не мог. Глаза Джина смотрели в темноту, и представить, что они видели, было невозможно. Лицо, искажённое в гримасе ужаса и боли, не оставляло много вариантов. Намджун пытался придумать, как до него дозваться, как прервать бесконечную пытку отделения тела от души, через которую однажды прошли и Хосок с Чонгуком. «Попробуй докричаться до него» — но как? Если Джин его и слышал, то слова явно не имели смысла — может, даже искажались тварями, засевшими в его голове слишком плотно.       — Как мне это сделать? Он меня не слышит, Хосок.       Мальчик не отрывал взгляда от Чонгука и молчал.       Юнги, кажется, бледнел больше и больше — хотя, куда ещё? — и оглядывался по сторонам, будто боясь нападения. Намджун тоже боялся — но чувствовал лишь, что за ними пристально смотрят, и больше ничего. В мире людей они могли воздействовать физически, но что мешало делать это в своём? Мешало ли? Может, они выжидали удобного случая? Готовили ловушку?       Озлобленные, оголодавшие, пристально вцепились взглядами в последних оставшихся жертв. И явно не хотели их отдавать.       «Они не выпустят нас отсюда», — подумал Намджун и вздрогнул, вспоминая о закрывшейся двери в конце лабиринта, когда он только вступил в третий уровень.       Есть ли другие выходы отсюда? Проходы закрываются один быстрее другого, и как понять, что ведущий в шестую квартиру ещё открыт? Может, Чонгук каким-то образом держит его открытым? Хотелось бы в это верить, но толку от веры сейчас не было никакого.       Джина нужно было пробудить. Сейчас же.       — Хосок, — повторил он с нажимом, — как мне его разбудить? Скажи, умоляю. Мы должны свалить отсюда как можно скорее.       Мальчик-призрак посмотрел на Джина мельком, как на что-то недостойное внимания.       — Я могу соединить ваши разумы. Но только на время.       — Так чего же ты ждёшь?       Хосок молча поднялся, глядя на него сверху вниз почти холодно.       — Это трудно. Иногда даже невозможно. У тебя будет очень мало времени, чтобы с ним поговорить. Он может принять тебя за их иллюзию и оттолкнуть.       — Но попытаться-то стоит, так? А если не получится… что ж, понесём его на себе. Выбора у нас нет.       — Вряд ли вы успеете вытащить его до того, как душа отделится от тела.       — Мы попробуем.       Хосок пожал плечами и подошёл ближе. Юнги повернулся к ним спиной, словно страж, дозорный, высматривающий врага. Что он мог сделать тварям, если бы они решили напасть?.. Намджун не знал, но всё равно чувствовал себя… защищённым. Лишь отчасти, но защищённым. Если Юнги не сгинул, пока скитался здесь несколько жизней подряд, значит, не сгинет и теперь. Вряд ли его можно было убить просто так.       Его уверенность и решимость давала сил. Намджун взял Джина за руку, ожидая ещё одного путешествия. Только бы смочь его спасти, вытащить из этого кошмара…       — Возьми его за руку, — тихо скомандовал Хосок. — Закрой глаза. Не открывай ни в коем случае и не отпускай его. Иначе связь прервётся.       Намджун сделал, как было велено — и через секунды ощутил касание ледяной ладони к своему лбу. Безмолвный мальчишка держал ладонь на его голове, не давя слишком сильно, но и не отстраняя руки. Мёртвая тишина вокруг давила на уши, грозя полопать перепонки, оглушить, уничтожить, поглотить. Столько пряталось в этой тишине, столько мерещилось. Джун слушал её, сам того не желая, сжимал руку Джина в своей руке и ждал чего-то, чему названия не было. Хосок не шептал магические заклятия, не говорил ни слова — лишь держал ладонь на его лбу. Намджун крепко сжимал веки, крепко держал слабую руку.       Когда касание к голове исчезло, он едва не открыл глаза.       — Почему ты…       И замолчал — потому что смотрел внутренним взором в пустоту, в ещё более густую, тёмную и страшную, в ничто, каким его только можно вообразить. Замолчал, боясь спугнуть того, кто сидел перед пустотой и смотрел в неё, повернувшись к Намджуну спиной. Он чувствовал, что глаза закрыты, чувствовал едва-едва, что ещё касается Сокджиновой руки, но каким-то образом видел его перед собой, поджавшего ноги и обнявшего их, смотрящего куда-то вперёд.       Видел словно в зыбком сне на грани с реальностью.       Боялся его позвать — боялся, что видение растворится, что слабая нить порвётся, и он потеряет его навсегда.       Джин перед ним не стонал и не всхлипывал.       — Намджун? — его слабый, удивлённый голос едва не заставил Джуна вздрогнуть. — Что ты здесь делаешь?       Не уловка ли? Почему он не оборачивается? Нервировала невозможность видеть его лицо.       — Я пришёл за тобой, — сказал он то ли внутренним голосом, то ли вслух. — Нам пора сваливать из этого места. Причём уже давно.       Джин фыркнул — ядовито и горько, как всегда умел.       — Повторяетесь, — обратился он к пустоте. — Я-то думал, фантазии у вас чуть побольше.       — Джин, я не иллюзия.       — Ты говоришь это уже раз третий. И приходишь сюда столько же.       Намджун замолчал. Время истекает стремительнее, чем хочется, говорить и действовать нужно быстро. Как убедить его, что он настоящий?       — Посмотри на меня.       Джин не обернулся.       — Джин, посмотри на меня. Пожалуйста.       — Чтобы убедиться в качестве очередной копии? Уже убедился. Спасибо.       — Я держу тебя за руку. Ты чувствуешь?       Сокджин помолчал, будто прислушиваясь к ощущениям.       — Я ничего не чувствую. Ни-че-го. Может, хватит уже пудрить мозги? Может, перейдём опять к «семейной» части программы?       — Да посмотри же ты на меня! — крикнул Намджун, и плечи Джина дрогнули. — Я настоящий. Такой же настоящий, как ты. Я пришёл за тобой — чтобы мы сбежали отсюда, как я тебе обещал.       Снова тишина. Отчего-то силуэт Джина, такой маленький и беззащитный, стал казаться совсем блеклым. Намджун чувствовал, что теряет его.       — А смысл — сбегать? Меня там не ждут. В нашем мире у меня никого нет — не к кому возвращаться.       — Ко мне. Ты можешь вернуться ко мне.       Джин наконец повернулся — только глаза, тёмные и глубокие колодцы, сверкали на непроглядно-мутном лице, завлекая глубиной.       — Зачем ты пришёл?       — За тобой.       — Чушь не неси. Я тебе не нужен. Собственной семье не был нужен, а уж тебе — тем более. К тому же, ты должен был про меня забыть, когда я ушёл.       — Я и забыл — но когда пришёл сюда, вспомнил, — глаза-колодцы начали тускнеть. — Как думаешь, зачем я пересёк весь этот грёбаный мир? Забавы ради? Я сделал это ради тебя — шёл сюда именно за тобой, чтобы вернуть тебя в наш мир. Я бы пропал здесь, если бы не ты. Знаю, поверить в то, что я настоящий, трудно, но… я не знаю, как это доказать.       Джин хмыкнул. Лицо совсем потеряло очертания, стало мутной стеклянной маской, как весь силуэт, повёрнутый боком. Пустота позади него приблизилась.       — Я ведь ждал тебя, Джун, — голос его слышался далёким эхом. — Столько лет ждал…       — И я пришёл, — Намджун хотел протянуть к нему руки, податься вперёд, но что-то мешало — будто незримая стена выросла между ними, оставляя возможность лишь наблюдать, как Джин растворяется в страшной пустоте. Она пожирала его изнутри с самого детства, постепенно расщепляла частички его души и разума, и твари, в ней поселившиеся, наверное, были куда опаснее тех, что жили здесь, в этом треклятом мире, полном чудищ. Они ждали столько лет, чтобы наброситься, чтобы окончательно забрать его себе. И Джин — Намджун подумал об этом и содрогнулся от ужаса, — устал бороться настолько, что и сам рад был исчезнуть.       Навсегда.       — Я ждал тебя. Всю жизнь — и несколько лет здесь. Я только и делал, что пялился в эту тьму, пялился и ждал, когда ты придёшь ко мне. И ты приходил несколько раз. И каждый раз я тебе верил, и каждый раз оказывалось, что ты — это не ты. Зачем ты так со мной поступаешь?       — Джин, послушай, — Намджун вновь попытался пресечь невидимую преграду, но не смог. — Я — это я, никто больше. И я пришёл сюда, чтобы увести тебя в наш мир. Прошу, доверься мне — хотя бы в последний раз. Тебе всё равно нечего терять.       Жестокие слова — но на Джина они подействовали. Видимо, он настолько устал, что не хотел даже больше противиться. Медленно его бледная тень поднялась на ноги, медленно пошла навстречу Джуну, недоверчиво, присматриваясь. Ища края кожаной маски, малейшие отличия от «оригинала». Подойдя ближе, он протянул руку к незримой границе, но тут же отдёрнул, ещё сомневаясь.       — Почему ты сюда пришёл? В мою… голову?       Намджун спокойно посмотрел ему в глаза — блеклые стекляшки, в которых едва-едва ещё теплилась жизнь.       — Потому что ты мне нужен.       Джин фыркнул, явно говоря: не верю. Но поднял руку вновь, касаясь невидимой стены и наконец разрушая её. Пустота позади него приближалась, не желая отпускать, волосы Джина трепетали, как от порывов сильного ветра — его всеми силами тянули назад. Тысячи шепотков послышались отовсюду: «Ложь, ложь, он врёт, ты ему не нужен», но он не обращал на них внимания и тянулся, тянулся к Намджуну бесконечно долго. Словно во сне, Намджун протянул руку к рассыпающемуся на сотни пылинок видению.       И открыл глаза.       — Ребята, — голос Юнги, напряжённый и звенящий, как струна, вывел его из ступора, — кажется, у нас проблемы.       Их окружили. Со всех сторон. В темноте виднелись силуэты, неясные очертания тел разных размеров и форм — Намджун моргал часто, не зная, можно ли вообще смотреть на них, и взор его обратился на Сокджина.       Он ещё был без сознания. Не издавал больше никаких звуков — стеклянные глаза смотрели вверх, губы были слегка открыты. Лицо побелело, стало походить на маску. Намджун с ужасом вцепился ему в плечи — неужели опоздал?       — Джин! Джин, поднимайся! Вставай, быстрее!       Крик ушёл в пустоту. Намджун тряс его за плечи, но тот лишь болтался в его руках словно марионетка, бездушная кукла из кожи и костей. Юнги пятился медленно, тяжко и громко дыша, Хосок отскочил от Намджуна и заслонил собой тело брата, словно бесплотный дух вообще мог что-то собой защитить. Джун смотрел в белое лицо Джина, в глаза, не видящие больше ничего.       Намджун в отчаянии приник губами к его губам — холодным и безответным губам, которые всегда кривила невесёлая усмешка или недовольство, с которых слетали едкие, полные боли слова… Джун хотел бы хоть раз увидеть искреннюю, широкую улыбку Джина, услышать, как с этих губ срывается невольно весёлый смех, как бурным потоком льются все невысказанные слова — злые, добрые, плохие, хорошие. Оскорбления, поощрения, слова любви — что угодно, лишь бы хоть что-то ещё от него услышать.       Чтобы увидеть его говорящим, радостным и живым.       Непрошеный, запоздалый поцелуй… Джун отстранился медленно, опустил голову, ещё держа Джина за плечи. Нужно было сделать это раньше, намного раньше, но он ошибся, опоздал. И почти потерял того, кто не давал ему свихнуться всё это время.       Ледяная рука вцепилась в шею — и Намджун едва не закричал. Джин, ещё толком не пришедший в себя, смотрел на него полубезумным взглядом и притягивал к себе, охватив ладонью взмокший затылок.       — Обещай, — выдавил он хриплым шёпотом, — обещай, что не бросишь меня. Никогда.       Намджун, едва не заплакав от облегчения, обхватил ладонями бледное лицо.       — Обещаю.       Юнги, споткнувшись, едва не упал на Чонгука и Хосока.       — Бежим! Бежим скорее! — в панике закричал он.

***

      — Они не выпустят нас отсюда.       Это было правдой. Двигаясь в темноте с закрытыми глазами, Намджун бежал в неизвестное никуда, взяв на руки лёгкое, словно пух, тельце Чонгука. Он чувствовал, как откинутая голова болтается туда-сюда, как у бездушного болванчика. Юнги нёс тело Хосока на спине, Сокджин едва мог нести самого себя — настолько он был слаб. Вокруг — пустота, вой тварей позади, топот тысячи ног. Под ногами — лишь эта ровная поверхность, напоминающая бетон, отражающая каждый шаг, если не каждый вдох. Бежать с закрытыми глазами — дело не из лёгких, но Джуну казалось, что проделывал он это если не сотни, то точно десятки раз. Выработалась некая привычка.       Юнги выругался где-то в стороне, споткнувшись, но продолжил бежать. Джин пыхтел из-за правого плеча, неотступный, как смерть. Втроём они бежали по наитию, как учил Чонгук, и старались не думать о тех, кто мог нагнать их с минуты на минуту.       — Твою мать… о, твою мать!       — Не открывай глаза, Юнги! — крикнул Намджун, не узнавая собственного голоса.       Призрак Хосока был рядом — следовал за телом, как привязанная собака, не в силах снять с себя телесный поводок. Его не было видно, не было слышно, но присутствие мальчика-призрака ощущалось так же явно, как пол под ногами, как приближение тварей за спиной, как темнота вокруг.       — Они не выпустят нас отсюда, — хрипло выдавил Джин, цепляясь за куртку Намджуна, как за спасательный круг.       — Брось его. Брось на хрен. Он тебе не нужен.       Джун вытравил из головы не свои мысли — мысли озлобленного труса и эгоиста, мысли собственного отца.       Он позволил Джину цепляться за его куртку. Вслушался в топот Юнги по левое плечо, и постарался прибавить скорости, потому что знал — Они уже близко.       Где же выход с чёртова третьего уровня?       Бежать с телом на руках, пусть детским и совсем лёгким, было тяжело. Руки одеревенели, спина выла на все лады, ноги отнимались. В боку уже начинало болезненно покалывать. Проклиная всё на свете, Намджун опять сбавил скорость, но тут же стало казаться, будто гвалт позади приблизился.       — Они — балласт, который надо сбросить. Жалкие слабаки, не могущие сами найти дорогу отсюда. Брось их — им всё равно недолго осталось.       — Заткнись.       — Я никогда не стану таким, как он.       — Сам-то в это веришь? — брови отца — вернее, того, что им притворялось, — приподнялись в нетипичной для него манере. — Каждое дитя — отражение своего родителя.       — Я не отражение. Я — человек.       — Уверен?       Намджун зажмурился. Заткнись, заткнись. Я не буду тебя слушать — просто заткнись.       — И зачем ты в это ввязался? Не проще было сдаться? После стольких лет скитаний мальчик решил потешиться надеждой на спасение?       Юнги бежал, дыша через раз, перехватывая под коленями норовящее сползти тело. Бледное лицо мальчика перед глазами не размывалось памятью, как обычно бывало — нет, оно виделось даже отчётливее, чем на старых фото, отчётливее, чем выглядело бы в реальности.       — Ты не выберешься отсюда. Они бросят тебя. Все так делают, ты же знаешь.       Юнги молчал. Сколько всего хотелось ответить… но толку не было. Он слушал, но не слышал. Слова вылетали из ушей, стоило им туда попасть. Он, несмотря на дикий ужас, охватывающий тело, на панику, разгоняющую по венам кровь, несмотря на злость, усталость, страх и ненависть, готов был смеяться, хохотать в голос и продолжать бежать — потому что едва не впервые в жизни он чувствовал себя таким свободным.       Таким вольным, что способен был взлететь.       — Они бросят тебя. Бросят. Ты не выберешься отсюда.       Но Юнги лишь улыбался, зажмурив глаза, и бежал, бежал, бежал.       Жаркий поцелуй ещё горел на губах. Только он давал ему силы бежать, не открывая глаз, не падая замертво. Только поцелуй, ещё чувствуемый губами, давал ему надежду, которой у него, казалось, никогда не было.       — Ты правда в это веришь? — собственное детское лицо сделалось скорбным. Джин глядел на него внутренним взором и не верил, что выглядел именно так. — Мы слишком долго были одни. Никому не нужные, брошенные игрушки. Неужели ты думаешь, что сейчас что-то изменится? Кому ты нужен — брюзжащий, озлобленный, пустой?       — Ему. Я нужен ему. Мы нужны.       Мальчик, притворившийся его детской копией, сделал ещё более печальное лицо.       — Мы никому не нужны, Сокджин.       Какая-то часть Джина — может, тот самый настоящий маленький мальчик, не копия, — верила в это… но вере этой не давало разрастись что-то, что поселилось в груди вместе с поцелуем. Он не помнил, что было до него, не помнил, о чём они говорили, когда Намджун явился к нему в разум, приснился внезапно после долгого, нескончаемого кошмара. Не помнил — да и, наверное, это было неважно. Важно лишь, что сейчас у них наконец появился шанс избавиться от прошлого, оставить его и никогда к нему больше не прикасаться.       Джину нечего было терять. И он ухватился за этот шанс, как за единственный спасительный якорь.       — Брось их. Оставь.       — Замолчи.       Он охнул, зацепившись за что-то ногой и едва не рухнув. Юнги и Сокджин остановились тоже. Позади — дикий вой тысячи существ, не желавщих их отпускать, пытавшихся зацепиться за последнюю надежду на выживание. Джун осмелился приоктрыть глаза, нащупал ногой то, обо что споткнулся… и глазам своим не поверил.       — Лестница!       Та самая, что привела его сюда, на третий уровень. Та самая… и всё же немного другая.       Джин едва не сполз наземь, тяжко дышал, пытаясь привести дыхание в норму. Юнги перехватил Хосока покрепче, уставился наверх, пытаясь высмотреть вершину лестницы. Ступени уходили во мрак меж двух слишком близко друг другу стоящих стен. Здесь едва ног протиснуться один человек.       — Вперёд, быстрее, — хрипло скомандовал Намджун, не находя слов и времени что-то объяснять. К счастью, это было и не нужно.       Джин ринулся наверх первым, Юнги — следом. Намджун замыкал процессию, держа на руках Чонгука, тело которого, казалось, совсем перестало сколько-то весить.       Неужели опоздали?       Он не верил — вернее, не хотел верить. Бог знает, откуда взялась эта странная, призрачная надежда на лучший исход, однако светила она ярче любой звезды в космосе и невиданной энергией подгоняла вперёд, лишь бы быстрее отсюда выбраться, лишь бы спастись. Страха почти не осталось — лишь бесконечная усталость и бессилие, норовившее скосить разум.       Не даваться. Не даваться.       Голос отца замолчал. Намджун без удивления понял — без страха и отчаяния твари почти ничего не могли сделать. Лишь напасть, растерзать тела… а души-то им всё равно не получить.       Пока все они ещё знают, что могут бороться.       Дверь, которую за Намджуном закрыл монстр лабиринта, была приоткрыта. Через тонкую щель пробивался лишь сквозняк и слабый свет свечи. Откуда?.. Джун не успел додумать — Юнги с Сокджином остановились в нерешительности, а где-то внизу сзади приближался топот тварей, норовящих догнать…       — Открывай, ну же, — взмолился Юнги, и Джин навалился на дверь, пытаясь стащить её с места всем своим весом.       — Заходите быстрее! — взмолился знакомый тонкий голос, и Намджун едва не упал, последним забираясь наверх.       — Чонгук! — мальчик-призрак и впрямь был здесь — ещё бледнее, чем раньше, но тем не менее целый и невредимый… если так вообще можно говорить о призраках.       — Я, — откликнулся он и кивнул на дверь. — Нужно быстрее закрыть и запереть. Через эту дверь те, кто внизу, пробиться не могут… пока она заперта.       Втроём они с Юнги и Джином закрыли дверь. Только створка встала на место, как с другой стороны послышался громкий удар, разнёсшийся по всему лабиринту оглушительным эхом. Дверь сдвинулась на считанные миллиметры.       — Запирайте, скорее! — вскричал Чонгук в панике.       С трудом они вернули дверь на место — лязгнул железный засов, и толстая преграда оградила их от проклятого третьего уровня и всех его обитателей, так старательно пытавшихся свести их всех с ума.       — Это когда-нибудь кончится, а? — с неуместным весельем спросил Юнги.       — Если продолжим бежать — закончится скоро, — серьёзно проговорил Чонгук. Он даже как-то повзрослел. Намджун с удивлением обнаружил, что с мига, когда они прощались у прохода в другой мир, прошло ни много ни мало лет десять, если не больше.       Или ему лишь казалось?       Чонгук вёл их по лабиринту уверенно, как по родному дому. Они не бежали — шли быстрым шагом, от которого ноги болели едва не сильнее, чем от бесконечного бега. Намджун не чувствовал рук, неся тело мальчишки на руках — о спине Юнги можно было вообще не спрашивать. Джина мотало от одной стены к другой, но он старался к ним не прикасаться — как и к зеркалам, развешанным тут и там, завлекающим своим могильным холодом.       — А здесь сейчас есть кто-нибудь? — спросил Намджун, выглядывая в слабом свете тусклых ламп макушку Чонгука, угольно-чёрную.       — Есть. Но я веду вас другими путями — встретиться мы вроде не должны.       «Если это не ловушка», — подумалось вдруг, и Намджун нахмурился.       — Откуда нам знать, что ты настоящий? — что-то типично Сокджиновское послышалось в его тоне, и Чонгук обернулся, глядя на него блестящими чёрными глазами.       — Я же обещал, что мы встретимся на той стороне.       — Ты говорил, что не пойдёшь сюда больше никогда.       Мальчик, поравнявшись с ним, упрямо смотрел вперёд. Такой маленький, но удивительно взрослый.       — Знаю. Но я не могу вас бросить. Рано или поздно я всё равно бы сюда спустился, потому что хочу, чтобы вы все выбрались отсюда живыми. Не как я. Не как Хосок.       Призрак его брата шёл позади всех, не показываясь на глаза. Намджун обернулся на него, Чонгук — тоже. Никаких объятий, никаких ласковых слов и детского лепета «я-так-скучал» — лишь обмен долгими, внимательными взглядами. Словно виделись они первый и последний раз и хотели друг друга запомнить.       — Когда мы выйдем отсюда?       Чонгук, вновь устремив взор вперёд, пожал плечами.       — Хотел бы я знать. Коридоры здесь каждый раз меняют очертания и длину.       Намджун выругался про себя. Если представить, что впереди — ещё годы, долгие годы пути…       Нет, он не может сойти с ума. Когда рядом столько людей, близких людей, которых нужно защитить и спасти, он не имеет права терять рассудок. Не имеет права сдаваться больше никогда. Даже если пропасть смерти, разверзтая однажды перед Джином, будет глядеть прямо на него — даже тогда он не сможет отступить.       Да уже, наверное, и не захочет.       — Они пытаются завлечь сюда ещё хотя бы душу, — медленно сказал Чонгук. — Чтобы хоть один проход остался открытым.       — И как далеко эта душа? — безнадёжно спросил Юнги. Джин, пошатываясь, шёл рядом, обняв себя руками, и молчал.       — Где-то очень далеко. За морем, за океаном. Точно не здесь.       Юнги простонал страдальчески, но наигранным этот стон точно не был — он походил на отчаянный вой животного, загнанного в угол.       — Мы близко, совсем рядом, — шепнул Чонгук, когда где-то за спиной, в далёком далеке раздался оглушительный лязг железной двери.       Они замерли — все вместе, разом, — и, не сговариваясь, не оборачиваясь, и самое главное — стараясь не бояться ринулись вслед за Чонгуком бегом, как стайка грызунов, убегающих от хищной птицы.       Поворот, другой, третий. Каждый раз Намджун ожидал увидеть тупик, и каждый раз вздыхал с облегчением, но оно не длилось долго — снова поворот, снова обмершее тело, снова облегчение, и так — бесконечно, по кругу, непрерывно. Не было слышно тварей позади, не было слышно ничего вокруг, только общее дыхание и топот ног — музыка, приевшаяся настолько, что от неё тошнило. Тусклый свет ламп наверху мигал, норовя погаснуть, но Чонгук бежал вперёд как если бы видел всё яснее, чем при свете дня. Не обращая внимания на зеркала, на шум в голове, на боль в ногах, они бежали, подстёгиваемые шансом спастись и избавиться от этого кошмара, бежали, не видя ничего вокруг, кроме мигающего тусклого света, не слыша ничего вокруг, кроме надоевшей музыки шагов и вздохов. Бежали и боялись в глубине души попасть в очередную ловушку тварей, вконец отчаявшихся оставить себе хоть немного еды.       Хоть немного.       Длинный-длинный коридор за очередным поворотом… узкий проём без двери, залитый холодным светом. Намджун, едва коснувшись взглядом, узнал его — та широкая пустая комната, похожая на зал ожидания, и в ней — существо без глаз, носа и ушей, человекоподобное и оттого ещё более зловещее.       — Пришли, пришли! — голос Чонгука сорвался на едва различимый писк.       Целой гурьбой пронеслись они мимо стража, даже его не увидев. Чонгук вбежал в узкую кабину лифта, развернулся, замахал руками. В какой-то ужасающий миг Намджун подумал, что он нажмёт на кнопку, и двери закроются, увозя наверх лишь его одного, но мальчик стоял на месте и ждал, пока они все не втиснутся в кабину рядом с ним. Путь от лабиринта до лифта через эту странную комнату казался бесконечным. Юнги вбежал следом за Чонгуком, затем Хосок — всё ещё отдельно от тела, — затем Намджун. Едва он оглянулся, как увидел Джина, ползущего на животе ногами назад к чёрному провалу входа в лабиринт.       — Пусти, пусти, мать твою!       Он не полз — его тащили. Та самая тварь, охраняющая это место — без всякого выражения на лишённом глаз и носа лице, она держала его за лодыжки и неумолимо тащила назад. Джин цеплялся за пол, царапал его ногтями, оставлял пальцами глубокие борозды, но не мог ухватиться ни за что. На мгновение их с Намджуном взгляды встретились.       — Брось его. Брось, — голос отца прозвучал на несколько тонов отчётливее, чем прежде. Намджун видел краем глаза кнопку, сулящую спасение. Она мигала красным, слишком ярко и соблазительно, чтобы не нажать.       Он вручил тело Чонгука ещё не оклемавшемуся Юнги и бросился вперёд.       Тварь почти дотащила Джина до лабиринта, но Намджун в несколько прыжков оказался рядом и врезал ей по морде что есть мочи. Поднял матерящегося Джина кое-как, потащил его к лифту. Что-то попыталось схватить его за волосы, но Джун дёрнул головой — и оставил в его пальцах лишь маленький клок волос.       Вдвоём с Джином они опрометью влетели в лифт.       — Жми, жми! — вскричали наперебой голоса, и Намджун что есть силы ударил по кнопке, не оглядываясь и не желая проверять, сколько тварей уже успело до них добраться.       Двери плавно закрылись. Лифт с жалобным поскрипыванием медленно двинулся вверх. Джун откинулся на сомкнутые створки, осмотрел лица всех, кого удалось спасти, находящиеся так близко. Мёртвая тишина накрыла их всех словно саван — и всё то время, что лифт поднимался, никто не говорил ни слова и не двигался с места.       Словно боялся разрушить сладкую иллюзию и вновь проснуться там, двумя уровнями ниже — в абсолютной и непроглядной, кромешной тьме.       Лифт остановился, двери разъехались — и копия человеческого мира предстала перед ними в своей привычной пустой тишине.       Никто не сказал ни слова, выходя в подъезд. Никто не сказал ни слова, проходя через приоткрытую дверь шестой квартиры внутрь. Чонгук с Хосоком плотно закрыли её и заперли изнутри. Прислушались к тому, как лифт закрылся и поехал вниз, тревожно переглянулись.       Нужно было спешить.       Мальчики повели остальных к комнате Намджуна, к шкафу. Закрыли и её дверь. Чёрный проход притягивал взгляд — сердце Джуна неистово колотилось, разум не мог поверить, что это — реальность. Что спасение близко. Настолько близко.       Все замерли — никто не знал, что делать. Стоит ли прощаться, стоит ли вообще что-то говорить.       — Нельзя медлить, — поторопил их Чонгук с нетерпением истинного ребёнка. — Они уже едут сюда. Быстрее бегите — и проход закроется.       — А ты? — спросил Джин, вцепившись Намджуну в плечо. Юнги стоял к шкафу ближе всех — ему явно не терпелось поскорее покинуть место своих кошмаров. Чонгук улыбнулся — слабо, но светло.       — Я готов упокоиться. Наконец-то, — он порывисто обнял брата, и Хосок замер, не сумея выдавить ни слова, только обнять в ответ. — Спасибо вам за всё.       — Спасибо тебе, — ответил Намджун. — Если бы не ты — ни у меня, ни у кого из нас вообще бы ничего не получилось.       Чонгук смотрел на него внимательно, глаза блестели — ещё ярче, чем до этого.       — Позаботьтесь о нём, ладно? — Намджун и Джин синхронно закивали.       Братья отстранились и кивнули друг другу. Хосок взял Юнги, ещё держащего его тело за спиной, за руку, Чонгук схватил ладони Джина и Намджуна. Тот с трудом водрузил тело мальчишки себе на плечо.       — Я и Хосок должны выйти с той стороны последними, — сказал Чонгук, и они пошли.       Тьма, тьма. Снова она, неизменная спутница этого мира, как холод, как ужас, как одиночество. Намджун слышал, как шкаф иного мира закрылся за ними. Впереди через плечо Юнги увидал щёлочку света — настоящего, солнечного света, который не грел его кожу уже много-много лет. Хосок отпустил Юнги, и тот рысцой поскакал вперёд, к свету, и нетерпеливо толкнул створки шкафа, выходя на волю. Чонгук отпустил руки хёнов, и они тоже едва не пулями кинулись вперёд. Последними из шкафа вышли Хосок и Чонгук.       В последний раз из глубин шкафа пахнуло холодом, столь обжигающим, что, казалось, останутся шрамы на коже — Намджун пошатнулся от порыва сильного ветра и упал, как и остальные. Стоило только братьям выйти на солнечный свет, как на месте прямоугольного провала, похожего за своеобразную чёрную дыру, появилась лишь деревянная внутренняя стенка, покрытая едва заметным слоем пыли.       Светило солнце, с приоткрытого окна раздавались уличные звуки — шум машин, голоса детей с площадки, музыка подростков из чьей-то колонки. День, яркий тёплый день. Намджун посмотрел на тело в своих руках. Чонгук лежал, запрокинув голову назад. Казалось, фарфоровые губы на какой-то миг тронула улыбка… и сию же секунду он расспылся в светло-серый пепел, медленно оседающий светящимися на солнце пылинками на пол. Юнги, держащий Хосока, отшатнулся — мальчик, едва слышно кряхтя, постепенно приходил в себя.       Призраков больше не было. Душа Хосока вернулась в тело, Чонгук наконец обрёл покой. Намджун посмотрел в шкаф, самый обычный, не похожий ни разу на портал в другой мир, потом на Джина. Тот ответил ему полным замешательства взглядом.       Проход в Их мир закрылся прямо на их глазах.       Закрылся навсегда.