По безнадёжному пути

Сколько Костя себя помнил, на запястье его правой руки поверх переплетений синих вен всегда значились одни нули, выведенные несмываемыми чернилами. В раннем детстве он не придавал этому значение, ещё не понимая, что такое время, но всегда с упоением слушал волшебные сказки о родственных душах. В них два человека, предназначенных друг другу судьбой, обязательно встречались, когда заканчивался обратный отсчёт у них на запястьях, и преодолевали все препятствия, какие бы ни стояли на пути к соединению двух любящих сердец, а в конце торжествовала любовь, побеждающая и победившая всё. «И жили они долго и счастливо», — так заканчивалась любая уважающая себя сказка о любви двух соулмейтов. Костя верил, что где-то на свете живёт его родственная душа и однажды они непременно встретятся, полюбят друг друга и проведут вместе всю оставшуюся жизнь. Со временем он с удивлением стал замечать, что у других детей крошечные циферки на запястьях — единички, пятёрки, восьмёрки… — сменяются числами поменьше с определённой периодичностью. Нули стройным рядом смотрели на него изо дня в день. И ничего не менялось, что бы Костя ни делал — тёр, щипал, щёлкал пальцами по сосудам, сжимал до красноты. Он только лишь причинял себе боль. Нули неизменно и издевательски чернели на покрасневшей коже. Костины сверстники в детском саду беззаботно играли друг с другом, не задумываясь ни о чём серьёзном, хвастались меняющимися циферками, сравнивали и пытались представить себе первую встречу с условной родственной душой и понять, каким именно образом они смогут определить, что какой-то мальчик или какая-то девочка и станут спутниками их жизни. Сам Костя никогда не принимал участия в этих шумных разговорах. Он не знал, когда и вообще произойдёт ли его встреча с родственной душой, ведь у него отсчёт времени не шёл. Однажды по дороге из садика Костя, набравшись храбрости, спросил у мамы: «Мама, а почему у всех на руках циферки меняются, а у меня — нет?». Мама ласково потрепала его по голове и, улыбнувшись, объяснила: «Не переживай, Костик, просто твоя девочка ещё не родилась. Так бывает. Значит, ты будешь старше и сильнее. И будешь её оберегать и защищать. Я верю, что очень скоро ты узнаешь, когда вы встретитесь. Всё будет хорошо. Ты же веришь мне?». Костя согласно кивнул: мамины слова его успокоили. Правда, ненадолго. До очередного дня рождения, когда на вопрос: «Мама, а скоро ли начнётся отсчёт у меня на руке?» — мама отвечала: «Скоро, Костик, скоро» — и просила верить ей. Костя верил. Ещё ровно год. До нового вопроса и неизменного маминого ответа. И не терял надежду. В начальной школе — ещё в первом классе — его поймал за руку кто-то из одноклассников (его имя Костя не запомнил) и вывернул её запястьем вверх, в изумлении поглазел на нули и крикнул: «Глядите, ребята, у Кости не идёт отсчёт. У него нет соулмейта. Он ущербный!». Красный как рак возмущённый Костя соврал, что уже встретил свою судьбу. — Да ладно? И кто же она? — тоненьким голоском пропищала девчонка с двумя рыжими хвостиками и зелёными глазами. — Не скажу! — мстительно выдал Костя. В его глазах застыли злые слёзы. Никто никогда не называл его ущербным. Родители всегда поддерживали и подбадривали его, всегда верили и надеялись вместе с ним. А эти ничего не понимающие жестокие дети задумали растоптать его мечты и надежды. — Врёшь ты всё! — наперебой заголосили мальчишки. — Нет у тебя никакого соулмейта! И никогда не будет! Ты никому никогда не будешь нужен! В тот день его вера в то, что он однажды встретит свою судьбу, впервые пошатнулась. И с тех пор он стал терять её всё стремительнее. В тот день он первый и последний раз расплакался при одноклассниках. И дал себе твёрдое обещание, что его слёз больше никто никогда не увидит. Его сторонились и презирали. Над ним смеялись и издевались. Только из-за проклятых нулей — просто потому, что ему не повезло. Но он умел постоять за себя. Со временем он научился не обращать внимание на насмешки, чужое мнение и чужое презрение. И стал ненавидеть тех, кто никогда не испытывал того же, что и он, никогда не чувствовал боли, не считал себя лишним, обездоленным, никому не нужным, несправедливо обиженным, лишённым надежды на счастливую жизнь. С тех пор он стал скрывать запястья длинными рубашками, свитерами, пиджаками, а в тёплое время надевал вместе с безрукавкой и обязательным красным галстуком бинты или повязки. Никто не должен был видеть символ его неполноценности. Это никого не должно было касаться. Это было только его дело. С годами выстроенные, как солдаты по стойке смирно, нули проступали на коже всё ярче. Когда мать в очередной раз ответила ему, что его родственная душа ещё не родилась, двенадцатилетний Костя зло огрызнулся: «Не хочу иметь ничего общего с девчонкой, которая родится, когда я буду заканчивать школу!». Про себя он подумал: «Мой соулмейт наверняка родом из далёкого прошлого. Не неси чушь, мама! И не ври мне!». В какой-то книжке, посвящённой воспитанию детей, что он однажды стащил у матери, чёрным по белому значилось, что в уникальных случаях рождаются дети, чья родственная душа или уже прожила свой век, или родится в далёком будущем, которое для них, к сожалению, уже никогда не наступит. Просто потому, что им не повезло. Над ними жестоко пошутила судьба. Больше никто его не обнадёживал понапрасну. Он перестал верить в предопределение. Он больше не надеялся, что судьба подарит ему ту самую, с кем он разделит остаток своих дней и будет жить долго и счастливо, как герои его любимых детских сказок. Он был уверен в том, что никогда никому не будет нужен. В четырнадцать Костя решил избавить мир от своего никчёмного и никому не нужного существования, да так и не решился сделать это. Он знал, что никто не будет сожалеть о его смерти. Никто, кроме родителей. Когда он подносил лезвие, «позаимствованное» у отца, к ненавистным нулям, он вдруг представил, как мама находит его бездыханное тело в луже крови в ванной и безутешно рыдает всю оставшуюся жизнь, так и не оправившись от потери единственного горячо любимого сына. «Мама будет плакать», — стучала в мозгах запоздалая мысль. Об этом он мог вспомнить и раньше, но почему-то забыл, ослеплённый собственной болью. Как он мог забыть о маме? О самой лучшей, самой доброй и поддерживающей маме на свете? И самой любимой… Рука с лезвием застыла у синего сосуда и, дёрнувшись, неглубоко оцарапала кожу. Лезвие выпало из ослабевших пальцев. Он просидел на полу в ванной ещё… непонятно сколько — в нём будто отключилось восприятие времени, — с тихим вздохом поднял лезвие, поднялся сам и выбросил его в мусорку. И постарался навсегда забыть об этой своей слабости. На шестнадцатом году жизни он познакомился с Верой. На её запястье тоже всю жизнь чернела издевательская строчка нулей. Вера разделяла страсть Кости к истории и всегда говорила, что должна была родиться намного раньше — хотя бы в 19 веке — и быть великосветской дамой, а не пионеркой и комсомолкой. Они нашли утешение друг в друге — два одиночества, чьи родственные души, как они считали, уже давно покинули этот мир. Только они знали о боли друг друга, хотя и не могли дать друг другу полного избавления от неё. Ощущение несправедливости и смертельная обида на судьбу никуда не делись. Костя решил, что они, по крайней мере, могут обмануть жестокое мироздание, избежать неутешительного предопределения, решившего, что им почему-то нужно жить поодиночке и в одиночку. Он стремился доказать всему миру, что никакие высшие силы не властны над людьми и каждый может построить свою судьбу своими собственными руками. Перед рассветом во время школьного выпускного Костя Горленко — золотой медалист, круглый отличник и гордость одной из лучших московских школ — взял нож и, глубоко надрезав кожу, перечеркнул проклятые нули, раз и навсегда расставшись с верой в сказки про родственные души. Он был пьян и впервые в жизни по-настоящему счастлив. Наконец он мог строить свою судьбу с чистого листа. Утром он очнулся в больнице. Рядом сидели обеспокоенные родители и заплаканная Вера. Он извинился за то, что заставил их волноваться, и объяснил, что хотел покончить с собой прошлым — наивным мальчишкой, верившим в сказки о родственных душах. Вера вытерла слёзы и крепко обняла его, а мать накрыла его ладонь своей. Отец напомнил ему, что себя следует беречь, потому что он у них и у Верочки один. На следующий день, едва выписавшись из больницы, Костя купил в ювелирном кольцо — простое, серебристое и тоненькое — и сделал Вере предложение, направляя их обоих в свободное — от веры в предопределение — плавание. В конце лета они поженились, а осенью он ушёл служить в армию, чтобы иметь возможность льготного зачисления в самый престижный вуз во всём Союзе — МГУ имени М. В. Ломоносова — и исполнить свою мечту стать историком. Солдат советской армии рядовой Горленко скрывал шрам на запястье и носил часы исключительно на правой руке, хотя левшой не был и это доставляло ему жуткое неудобство. Студент лучшего вуза во всём Союзе, обучающийся на историческом факультет, Константин Горленко без зазрения совести сверкал обручальным кольцом и в свободное от учёбы время помогал жене воспитывать маленького сына Сашу, родившегося летом перед его поступлением в университет. Константин врал всем, что они с женой — родственные души, а носить часы на правой руке — старая армейская привычка. Закончив МГУ, Константин Горленко устроился на работу в alma mater и приступил к подготовке кандидатской диссертации по истории Франции, которую вскоре успешно защитил. Шли годы, а нули продолжали насмешливо чернеть на белёсом рубце. Но Константин больше не прикрывал их часами и всё так же врал всем. В особенности самому себе. Даже разрез на руке не помог ему избавиться от детской, глупой, наивной — запрятанной глубоко-глубоко в душе и не показываемой никогда и никому — веры в сказки про соулмейтов. Ненависть к тем, кто не знает, что такое боль одиночества и ненужности, никуда не делась. Обида на несправедливость мироздания всё ещё вызывала желание отомстить судьбе. И он знал лишь один способ мести. Прожить всю жизнь, не оглядываясь на обделившее его предопределение. С той, которую он выбрал по собственному желанию. С той, которая подарила ему возможность любить и быть любимым. (Потому что судьба не выбрала для него никого, обрекая его — как и Веру — на вечное одиночество). В детстве он мечтал, что так его любить будет его родственная душа. Сильно-сильно и всегда — что бы ни случилось. Тогда, в один из дней рождения, он поверил матери, которая убедила его, смотрящего на неё так жалобно и с надеждой, что его девочка уже очень скоро появится на свет, он её отыщет и она будет любить его больше всех на свете всю свою жизнь, а он будет её беречь и защищать. Слова матери Константин не забывал никогда, хотя уже давно перестал надеяться, что однажды они окажутся правдой. Он смирился с тем, что его родственной души не существует, а предопределение над ним не властно. Он в него не верил. А в глубине души — под литрами невыплаканных слёз, под кипящей лавой тщательно подавляемого гнева, под булыжником обиды весом в несколько десятков тонн — опутанный паутиной чёрной испепеляющей всё на своём пути ненависти, Константин Сергеевич Горленко — послушный сын, любящий муж и отец, прекрасный специалист и преподаватель — оставался всё тем же мальчиком Костей, который проклинал судьбу, но втайне мечтал о встрече с той самой, единственной, предназначенной только ему, мечтал стать для неё щитом и опорой, мечтал, что она будет любить его и только его — беззаветно и преданно, а он будет любить её так же сильно в ответ. Мальчик Костя никогда не забывал, что его мечты о любви были растерзаны несправедливым решением непонятно кого и непонятно чего. Мальчик Костя никогда не понимал, почему именно он был обделён предопределением, и таил обиду на судьбу. Но об этом Константин никому никогда не рассказывал, всегда делал вид, что он уже преодолел детские обиды и разочарования, что он был счастлив, одержав победу над собственной участью навсегда остаться одному. Он считал, что всей своей жизнью мстит за пережитые унижения, за поломанное детство и наполненное мыслями о самоубийстве отрочество. Так же, как мстит за несчастья жены, которые она, девочка с искалеченной психикой, разочарованная во всём на этом свете, терпела до встречи с ним. С годами мало что менялось. С виду его всё в жизни устраивало, а изнутри его сжигала ненависть ко всему миру, в нём бушевала обида и звучал, не переставая, реквием по поруганной мечте о встрече и любви с той самой, пришедшей в этот мир ради того, чтобы стать его жизнью и судьбой. Но любовь в его жизни была — любовь к жене, любовь к сыну, не говоря уже о любви к родителям и немногим друзьям. Он заботился о своей семье, растил сына, преподавал в институте, и всё у него в общем-то было хорошо. Пока его сыну не исполнилось пятнадцать лет. Именно в этот день он обнаружил, что нули на его запястье сменились другими цифрами. Ждать оставалось девятнадцать лет, один месяц, тридцать дней и ещё сколько-то там часов, минут и секунд. Обида на судьбу многократно возросла. Почему теперь, когда он уже устроил свою жизнь? Когда ему уже никто не был нужен? Когда он уже не желал этой встречи? Судьба сыграла с ним очень злую шутку. А раз так, значит, он придумает ещё один способ отомстить. Он уничтожит свою родственную душу.