По безнадёжному пути

Сколько Костя себя помнил, на запястье его правой руки поверх переплетений синих вен всегда значились одни нули, выведенные несмываемыми чернилами. В раннем детстве он не придавал этому значение, ещё не понимая, что символизируют эти нули, но всегда с упоением слушал волшебные сказки о родственных душах. В них два человека, предназначенных друг другу судьбой, обязательно встречались, когда заканчивался обратный отсчёт у них на запястьях, и преодолевали все препятствия, какие бы ни стояли на пути к соединению двух любящих сердец, а в конце победу праздновала любовь. Костя верил, что где-то на свете живёт его родственная душа и однажды они непременно встретятся, полюбят друг друга и проведут вместе всю оставшуюся жизнь. Со временем он с удивлением стал замечать, что у других детей крошечные циферки на запястьях постоянно меняются. Костина мама называла это «обратный отсчёт». Его сверстники в детском саду беззаботно играли друг с другом, сравнивали меняющиеся циферки, пытались представить себе первую встречу с предназначенной им родственной душой и рассуждали, как в толпе определить, что какой-то мальчик или какая-то девочка и станут спутниками их жизни. Сам Костя никогда не принимал участия в этих шумных разговорах, предпочитая рассматривать картинки в книжках или возиться с машинками в одиночку. Он не знал, когда и вообще произойдёт ли его встреча с родственной душой, ведь у него не было «обратного отсчёта». Однажды по дороге из садика Костя, набравшись храбрости, спросил у мамы: «Мама, а почему у всех на руках циферки меняются, а у меня — нет?». Мама ласково потрепала его по голове и, улыбнувшись, объяснила: «Не переживай, Костик, просто твоя девочка ещё не родилась. Так бывает. Значит, ты будешь старше и сильнее. И будешь её оберегать и защищать. Я верю, что очень скоро ты узнаешь, когда вы встретитесь. Всё будет хорошо. Ты же веришь мне?». Костя согласно кивнул: мамины слова его успокоили. Правда, ненадолго. До очередного дня рождения, когда на вопрос: «Мама, а скоро ли начнётся отсчёт у меня на руке?» — мама ответила: «Скоро, Костик, скоро» — и попросила верить ей. Костя верил. И не терял надежду. Ещё ровно год. До неизменного вопроса и столь же неизменного маминого ответа. В начальной школе — ещё в первом классе — его поймал за руку кто-то из одноклассников (его имя Костя быстро выбросил из памяти) и вывернул её запястьем вверх, в изумлении поглазел на нули и крикнул: — Глядите, ребята, у Кости не идёт отсчёт. У него нет родственной души. Он ущербный! Лицо Кости вспыхнуло мгновенно практически до цвета значка октябрёнка. — Я уже встретил свою судьбу! — срывающимся голосом соврал он, а ногти впились в сжавшиеся сами собой кулаки. — Да ладно? И кто же она? — тоненьким голоском пропищала девчонка с двумя рыжими хвостиками и зелёными глазами. — Не скажу! — отрезал Костя, отыскав в себе крошечную толику сдержанности. В его тёмных глазах застыли злые слёзы. Никто никогда не называл его ущербным. Родители всегда подбадривали его, всегда верили и надеялись вместе с ним. А эти глупые дети его обзывали. За что? Он не заслужил такого отношения. — Врёшь ты всё! — наперебой заголосили мальчишки. — Нет у тебя никакой родственной души! И никогда не будет! Ты никому не будешь нужен! После этих слов Костя расплакался. Прямо при одноклассниках. Злясь на самого себя. Юные ленинцы не плачут! Какой из него выйдет пример другим, если он так и останется плаксой? Надо брать себя в руки и не показывать никому свои слабости! Костя пообещал себе, что больше никто и никогда не увидит его слёз. — Мам, пап, я ущербный? — спросил он в тот же вечер за ужином. — Кто сказал тебе такую глупость? — строго спросил отец, но в его голосе проскользнула нотка беспокойства. — Одноклассник… — Костя понуро склонил голову над гречкой с котлетами. — Увидел нолики у меня на руке и давай кричать, что я ущербный, ведь у меня нет родственной души. Я сказал, что есть, а они сказали, что я врууу… — Под конец голос у него опять задрожал, а к глазам подступили слёзы. Костя часто заморгал, чтобы прогнать их. — Ну что ты, Костик! Нет конечно! Даже думать об этом забудь! — Мама опустила тёплые ладони на его худенькие острые плечи, прикрытые только белыми лямками майки, и с нежностью провела по ним ладонями — начавшаяся дрожь в плечах отступила. — Ты у меня самый замечательный мальчишка во всём Союзе! — Ущербный — тот, кто говорит такое. Самоутверждаться за счёт тех, кто отличается, — это низость! — назидательно изрёк отец. — Если к тебе ещё раз кто-то полезет, сынок, дай сдачи! Некоторые только это и понимают. В тот день Костя услышал важное для себя слово: «отличается». Он отличается от других. Есть те, кто видит свой обратный отсчёт почти с самого рождения, а есть такие, как он, которые, быть может, никогда не встретят свою судьбу. Отец хотел его поддержать, но заронил в голову Кости зерно сомнения в нормальности и правильности собственного существования. Его вера в то, что однажды он увидит другие цифры у себя на запястье, впервые пошатнулась. Нули стройным рядом смотрели на него изо дня в день. Костя мечтал от них избавиться. Раз и навсегда. Он тёр их мылом. Наждачкой. Промокашкой. Какой-то жидкостью из родительского шкафа, пахнущей ягодами и спиртом. Ничего не менялось. Нули продолжали издевательски чернеть на покрасневшей коже. Никто в школе не хотел с ним дружить. Над ним смеялись и издевались. Только из-за проклятых нулей. Просто потому, что он отличался от других. Но Костя научился давать сдачи, когда пошёл заниматься теннисом. Тренер увидел, как его задирают другие мальчишки, и показал Косте несколько приёмов для самозащиты. Родители в один голос заверяли Костю в том, что он отличается от других лишь тем, что будет старше той, что предназначена ему. Но он не понимал, зачем судьбе связывать людей столь разных возрастов (для него даже семь лет представляли непреодолимую бездну). Боялся, что его родственная душа может так и не прийти в этот мир. Во всём этом было что-то неправильное… и болезненно несправедливое. Что-то, что отравляло его жизнь день ото дня. Давило на рёбра, мешая дышать. Заставляло блуждать в лабиринте отчаяния, откуда не было выхода. Впоследствии Костя начал скрывать запястья со «знаками отличия» рукавами рубашек, свитеров, пиджаков, а в тёплое время надевал вместе с безрукавкой и обязательным красным галстуком спортивные напульсники, которые друг его отца привёз из командировки на заграничную научную конференцию. Никто не должен был видеть символ Костиной неполноценности. Символ, который раз и навсегда вырыл пропасть между Костей и другими детьми. Со временем он стал ненавидеть тех, кто никогда не испытывал того же, что и он, тех, кто никогда не чувствовал боли, не считал себя никому не нужным, несправедливо обиженным, лишённым надежды на счастливую жизнь. Тех, кто никогда не подвергался насмешкам и издёвкам, потому что «отличается». Костя был лишён того, что было у всех, и эта ненависть сделала его одиночкой. Вечная боль клокотала как кипящая вода под крышкой, накатывала волнами на горло и рёбра, душила и ломала его изнутри. Он старался глушить эту боль любым способом. Изнурительными тренировками. Драками с одноклассниками. И… Единственной отдушиной, способной придать его жизни хоть какой-то смысл и выдернуть его на несколько часов из пучины ядовитых горестных мыслей, — книгами. Он с упоением читал книги об исторических фигурах, событиях и открытиях. Воображал себя то Александром Македонским на вороном коне, то Спартаком, с мечом прорывающимся через толпу римлян, то мушкетёром… Мечтал, что однажды станет новым Шампольоном, Шлиманом или Кнорозовым. Только с книгами он — ненадолго — забывал о самом заветном желании: обрести родственную душу. С годами выстроенные как солдаты по стойке смирно нули проступали на коже всё ярче. Когда мама в очередной раз заверила его, что его родственная душа ещё не родилась, тринадцатилетний Костя зло огрызнулся: — Не хочу иметь ничего общего с девчонкой, которая родится, когда я буду заканчивать школу! Про себя он подумал: «Моя родственная душа наверняка родом из далёкого прошлого. Не ври мне, мама! Пожалуйста, только не ты!». В какой-то книжке, посвящённой воспитанию детей, что он однажды стащил у матери, чёрным по белому значилось, что в уникальных случаях рождаются дети, чья родственная душа или уже прожила свой век, или родится в далёком будущем, которое для них, к сожалению, уже никогда не наступит. Просто потому, что им не повезло стать жертвами упрямой вероятности величиной в десяток нулей после запятой и единицу сразу за ними. Проклятые нули! Жестокая насмешка судьбы. Символ вечной боли и ненависти. После тех хлёстких слов родители больше не пытались его обнадёживать. Время необратимо и неумолимо шло вперёд. Костя взрослел. Он терял надежду на то, что судьба подарит ему ту самую, с кем он разделит остаток своих дней и будет жить долго и счастливо, как герои его любимых детских сказок. В нём укреплялась вера в то, что он никогда никому не будет нужен. А его жизнь — ноль в степени бесконечность. Одна сплошная ошибка. В четырнадцать у Кости на запястье, чуть ниже ненавистных нулей, появился тонкий шрам от неглубокого пореза. Этот шрам стал острейшим напоминанием о том, что он задумал совершить, но так и не осмелился. Потому что мама плакала бы. И отец тоже. И Костя зацепился за крохотную капельку надежды на счастливый исход собственной судьбы, спрятанную в самом укромном уголке души. Несмотря ни на что он мог хотя бы стать великим историком… В тот же день его запястье попалось на глаза родителям. Начались летние каникулы, и дома Костя не скрывал руки от чужих глаз. Он резал овощи для супа и заметил, как родители пялились на него, а потом поспешно отвели взгляд и очень многозначительно переглянулись. Но ничего ему не сказали. Он только почувствовал приятную тяжесть их тёплых ладоней на коротком ёжике тёмно-каштановых волос и плече. Той ночью он не мог заснуть и пошёл на кухню попить воды. Из родительской спальни доносились всхлипы. Костя застыл под дверью — ни жив, ни мёртв. Он не хотел, чтобы мама плакала. Ей нельзя. Больное сердце может не выдержать… Он прислушался к разговору родителей. — Мне так жаль… — повторяла его мама между всхлипами. — Я так виновата перед Костиком. Не смогла подарить ему братика или сестричкууу! — И снова зарыдала. — Перестань! Ты отлично помнишь, что сказали врачи! Тебе с твоим сердцем нельзя больше рожать! — Костя слышал, как мягко звучали эти упрёки из уст отца, и понимал: тот хочет лишь защитить маму, переживает за неё. — Он так одинок, Серёжа! Так одинок! Весь в науке, совсем как ты, но она не заменит друзей и любви. Если бы он мог заботиться хоть о ком-то, то не попытался бы… — Мама замолчала на полуслове. Костя знал: он и сам не решится произнести страшное слово, подобное приговору, даже про себя. — Нина, прошу тебя, прекрати! Иначе сейчас мне придётся вызвать скорую. Сегодня мы чуть не потеряли сына. Я не могу рисковать ещё и тобой! Кровь отхлынула от лица Кости. Он молнией оказался в своей комнате и залез с головой под одеяло. Горько заплакал, полузадушенным шёпотом повторяя: «Прости, мама! Мечты не сбываются! Мои не сбудутся никогда! Я всегда буду без друзей и любви!». Только родители несмотря ни на что дарили ему ощущение, что он не один против всего белого света. Сколько им ещё придётся вытерпеть за то, что он отличается от других?

***

Однажды в начале девятого класса Костя увидел, что дежурная старшеклассница со смешным бантом на длинных вьющихся волосах разнимает очередную драку, и решил помочь. К тому времени его уже не задирали, потому что он мог так дать сдачи, что мало не покажется. Он за шиворот оттащил какого-то десятилетку от малышей и сдал их всех проходившему мимо завучу. Дежурная посмотрела на Костю с благодарностью. Он вытер пот со лба напульсником. — Ты одет не по форме! — строго заметила она, указывая на напульсник, и дёрнула не ожидавшего подвоха Костю за руку, напульсник слез на основание ладони, выставив на обозрение нули и шрам. — Ты что творишь?! — Он разозлился не на шутку, внутри поднялась привычная волна злой боли от обиды на судьбу. — Отвали от меня! А про себя подумал: «Только попробуй что-то сказать! Я девчонок не бью, но за словом в карман не полезу». Костя не хотел, чтобы она его жалела или сыпала колкостями. Но она ничего не сказала. Отпустила его руку и опустила взгляд. Он дёрнул напульсник на привычное место. Девушка расстегнула правый рукав белой блузки. — Смотри! — бросила она ему со скрежещущим раздражением. Костя растерянно моргнул. У девушки на запястье чернел строгий ряд нулей, а под ними он заметил бледно-розовый шрам. — Прости! — пробормотал он. Так он познакомился с Верой. Она училась в десятом. Её отцу военному дали должность в Минобороны, и вся семья: родители и Вера с сестрой — наконец осела в Москве. Вера разделяла страсть Кости к истории и по секрету сообщила, что чувствует, что должна была родиться хотя бы в 19 веке и быть не пионеркой и комсомолкой, а великосветской дамой. Неожиданно для него самого она стала первым человеком, с которым он мог спокойно проводить время вместе, делиться своими чувствами и…сблизиться. Они нашли утешение друг в друге — два одиночества, чьи родственные души, как они считали, уже давно покинули этот мир. Только они знали о боли друг друга, хотя и не могли дать друг другу полного избавления от неё. Перед рассветом во время школьного выпускного Костя Горленко — золотой медалист и при этом любитель драк — взял нож и, неглубоко надрезав кожу, перечеркнул проклятые нули, создавая из них новый символ — символ расставания с верой в сказки про родственные души раз и навсегда. Он был пьян и впервые в жизни по-настоящему счастлив. Наконец он мог строить свою судьбу с чистого листа. Утром он очнулся в больнице. Рядом сидели обеспокоенные родители и заплаканная Вера. — Мне очень жаль, что я заставил вас волноваться. Я хотел лишь покончить с прошлым собой, — объяснил он. — Я больше не хочу быть наивным мальчишкой, который верит в сказки о родственных душах. Столько лет прошло, а моя так и не появилась. Я буду строить свою судьбу собственными руками! Вера вытерла слёзы и крепко обняла его, а мать накрыла его ладонь своей. Отец напомнил ему, что себя следует беречь, потому что он у них и у Верочки один. Ощущение несправедливости конечно никуда не делось. Но Костя решил, что они могут обмануть жестокое мироздание, решившее, что им почему-то нужно жить поодиночке и в одиночку. Он стремился доказать всему миру, что никакие высшие силы не властны над людьми. Едва выписавшись из больницы, Костя купил в ювелирном кольцо — простое, серебристое и тоненькое — и сделал Вере предложение, направляя их обоих в свободное — от веры в предопределение — плавание. В конце лета они поженились. Успешно сдав изнурительные вступительные экзамены, осенью Костя начал учиться в самом престижном вузе во всём Союзе — МГУ имени М. В. Ломоносова — на историческом факультете. Студент Константин Горленко без зазрения совести сверкал обручальным кольцом, но часы носил исключительно на правой руке, скрывая шрам, перечеркнувший нули. Летом после второго курса у них с Верой родился сын Саша. Вере пришлось перейти на заочное обучение у себя в педагогическом институте. В свободное от учёбы время Константин помогал жене воспитывать сына. Он врал всем, что они с женой — родственные души, а носить часы на правой руке — старая привычка. Окончив МГУ, он устроился на работу в alma mater и приступил к подготовке кандидатской диссертации по истории Франции, которую вскоре успешно защитил. Шли годы, а нули продолжали насмешливо чернеть на белёсом рубце. Константин продолжал прикрывать их часами и врать всем. В особенности самому себе. Где-то глубоко-глубоко в душе всё ещё жила наивная глупая вера в сказки про родственные души, которую не смог уничтожить ни разрез на запястье, ни его выбор. Ненависть к тем, кто не знает, что такое боль одиночества и ненужности, никуда не делась. Обида на несправедливость мироздания вызывала желание отомстить судьбе, которая обрекла его и Веру на вечное одиночество. И он знал лишь один способ мести. Прожить всю жизнь, не оглядываясь на обделившее его предопределение. С той, которую он выбрал по собственному желанию. С той, которая подарила ему возможность любить и быть любимым. В детстве он мечтал, что так его любить будет его родственная душа. Сильно-сильно, беззаветно и преданно, а он будет любить её так же сильно в ответ. Любить всегда — что бы ни случилось. Тогда, в один из дней рождения, он поверил матери, которая убедила его, смотрящего на неё так жалобно и с надеждой, что его девочка уже очень скоро появится на свет, он её отыщет и она будет любить его больше всех на свете всю свою жизнь, а он будет её беречь и защищать. Слова матери Константин не забывал никогда, хотя уже давно перестал надеяться, что однажды они окажутся правдой. Он смирился с тем, что его родственной души не существует, а предопределение над ним не властно. Он не хотел в него верить. А в самом укромном уголке сердца, опутанного паутиной чёрной испепеляющей ненависти к судьбе, — под литрами невыплаканных слёз, под кипящей лавой тщательно подавляемого гнева, под свинцовым грузом обиды — жил не Константин Сергеевич Горленко — послушный сын, любящий муж и отец, прекрасный специалист и преподаватель, — а всё тот же мальчик Костя, который проклинал мироздание, но втайне мечтал о встрече с той самой, пришедшей в этот мир ради того, чтобы стать его жизнью и судьбой. Но об этом Константин никому никогда не рассказывал, всегда делал вид, что он уже преодолел обиды и разочарования детства, что он был счастлив, одержав победу над собственной участью, и больше никогда не будет один. Он считал, что всей своей жизнью мстит за пережитые унижения и за поломанное детство и отрочество. Так же, как мстит за детские несчастья жены, схожие с его собственными. Любовь он всё-таки обрёл, пусть и не совсем ту, в которую верил в детстве. Любовь к жене, любовь к сыну, не говоря уже о любви к родителям и немногим друзьям из университета. Он заботился о своей семье, растил сына, преподавал в МГУ, и всё у него в общем-то было хорошо. Пока его сыну не исполнилось пятнадцать. В то светлое июльское утро, одно из первых за долгожданный отпуск, Константин проснулся от невыносимого зуда на запястье. Ещё сонный, он машинально почесал кожу, но зуд стал только острее. Тогда он резко распахнул глаза и поднёс правую руку близко-близко к лицу. Рубец, перечеркнувший ненавистные нули почти двадцать лет назад, покраснел. Самих нулей больше не было. На некогда рассечённой коже стремительно менялось значение секунд. Он пристально всмотрелся в крошечные циферки: 19-01-30-03-09-53…52…51… Этого не может быть! Он сомкнул веки и крепко зажмурился. Часто поморгал. Вновь взглянул на своё запястье — как будто оно принадлежало не ему. Цифры продолжали сменять друг друга. Обида на судьбу многократно возросла. Почему теперь, когда он уже устроил свою жизнь? Когда ему больше никто уже не был нужен? Когда он уже не желал этой встречи? Сколько лет он уже оставил за плечами… Может быть, это всего лишь сон? Он растёр покрасневшее запястье, надавил на рубец ногтями и чуть не взвыл от боли. Закусил губу, чтобы не разбудить мирно спящую рядом жену, которая и не подозревает, какой отвратительный сюрприз он преподнесёт ей на день рождения их сына. Боль была мучительной и настоящей. Константин тихонько выскользнул из-под одеяла и направился в ванную. И только там дал волю эмоциям. Его согнуло пополам от смеха. Судьба сыграла с ним очень злую шутку. Он её оценил. Смеялся — ржал в голос — так, что начал закашливаться. Смех был таким же злым. Он был не рад исчезновению нулей. И никто не будет — ни Вера, ни их сын, ни его родители. Хотя… Константин живо представил, как мать с улыбкой произносит: — Вот видишь, Костик, я же говорила, что у тебя всё ещё будет. Надо было только ещё немного подождать. Что ж ты не дождался, а? Что теперь будешь делать? Ему стало тошно. А ведь и правда: что он будет делать через девятнадцать лет и почти два месяца? Времени с головой. Что бы он ни решил в будущем, он твёрдо был уверен в одном: в его семье, между ним и Верой ничего не изменится, а его родственная душа пусть страдает сколько влезет. Не он придумал этот дурацкий мир.