Poison and salvation

      Захария боится.       Боится прикосновений больше, чем чего-либо ещё. Они не просто пугают его — они легко могут довести до самой настоящей истерики. Каждое касание словно бы обжигает его. Иной раз кажется, будто они приносят боль — ощутимую, физическую. Заставляют его шарахаться от незнакомых людей, болезненно, словно раненому зверю.       На самом-то деле, его пугают даже касания близких. Неожиданные выбивают из колеи, ожидаемые — порождают лёгкий трепет глубоко внутри, неприятный такой. Он может терпеть. Ради них он и терпит стойкое желание отшатнуться. И так будет всегда.       Потому что его страх невозможно вылечить. Страх, порождённый детством.

***

      Захарии десять лет.       Он совершенно не нужен своей родной матери, не нужен и отцу, который ещё с рождения, даже не разбираясь в чём-либо, окрестил его главным своим позором. Поначалу мальчика это сильно расстраивало, но с годами, проведёнными под отцовским крылом, он начал понимать — отцу он тоже не нужен. Разве что для каких-то своих, очень странных целей… но, как выяснилось в итоге — и для этого не подошёл. Совершенно. Потому, как самое никчёмное и никому не нужное создание, его отдали на попечительство дяде, который и стал для него, своего рода, благодетелем. Поначалу они уживались очень даже неплохо — насколько вообще могут неплохо уживаться тихий, чуть замкнутый мальчик, и активный, много разговаривающий мужчина, которому жуть как нравится тактильный контакт. Захария никогда не был против объятий, пусть и не особо поддерживал эти порывы. Зачем ему, не испытывая душевного тепла, обнимать дядю, пусть и в ответ на его собственное тепло? Нет, определённо, мальчик не был сторонником подобного.       Захария не понимает взглядов, которые направлены к нему со стороны дяди. Не понимает, почему он так любит гладить его и касаться, касаться везде, где только возможно. В его мире не существует ещё слишком многих вещей, и никто из родственников никогда и ничего ему не объяснял. Он всему учился сам — практически с младенчества.       Мир Захарии разрушается, когда ему исполняется двенадцать. Он оказывается не готов к тому, что приятный, немного странноватый, но добродушный в своём поведении мужчина решит дать зелёный свет всем своим тайным страстям и порывам, которые сдерживал на протяжении нескольких лет их совместной жизни.       В ту ночь он узнаёт много нового. Слишком много для того, чтобы осмыслить за один раз. Слишком много, чтобы суметь переварить всё это нормально, когда тебе всего двенадцать.       Ещё больше ему становится известно за следующие несколько месяцев.       Захария узнаёт, что очень похож на свою мать. «У тебя точно такой же взгляд, мой милый, точно такой же! И фигура… почти девичья, хрупкая.»       Узнаёт, что если сопротивляться — становится ещё больнее. «Вот видишь? Я же говорил! Теперь придётся тебя лечить.»       Узнаёт и о том, что дядя не любит тишину. «Ты слишком тихий… ну же, подай чёртов голос! Я хочу слышать тебя!»       Следующее знание. Тело — предатель. " Тебе же приятно, да? Тебя это тоже возбуждает, мой мальчик?..»       Так же, он узнаёт о том, что если поддаться — это можно пережить с меньшими потерями. «Такой податливый… пожалуй, сегодня можно быть немного нежнее, не так ли?»       А если в определённый момент расслабить горло — не будет так плохо, и всё закончится ещё быстрее. «Чудесный, горячий ротик… тебе это тоже нравится?..»       Чем больше времени проходит, тем большим вещам Захария учится. Тем больше подстраивается — потому что у него нет совершенно никакого шанса прекратить всё это. Он слишком слаб, ему некуда бежать, и пусть с каждым разом становится только хуже, пусть дядя чувствует власть всё больше — выхода нет.       И Захария терпит.       С каждым месяцем, каждой неделей, с каждым чёртовым днём в нём всё больше растёт отвращение. К тому, что происходит. К себе самому — поддающемуся, делающему всё, что от него попросят, чтобы спасти себя. Чтобы не чувствовать боль каждый день. Он говорит себе, что делает это ради выживания. Он растёт быстрее — потому что его мир разрушен, и чтобы собрать разрознённые осколки, ему нужно быть умнее.       Захарии четырнадцать. Каждый день дядя отлавливает его в тех или иных местах, совершенно не обращая внимания на то, чем он занимается. Он зовёт его ласковыми, приторно-сладкими словами вроде «малыша», «крошки» и «детки». Захария почти никогда не разговаривает с ним. Доходит до того, что он боится находиться с ним в одной комнате — потому что в любой момент его могут схватить, упереть лицом в стол и…       Мальчик очень много читает. Так много, как только получается. Он на домашнем обучении с того самого момента, как переехал к дяде. Пожалуй, в этом он действительно преуспевает. Как и в домашних тренировках, которыми он старается закалить своё тело. Оно и без того предаёт его каждый день, так почему он не может истязать его ради своих целей? К тому же, это именно то, что помогает ему отвлекаться. Учёба и тренировки, постоянно, в перерывах между очередной поимкой, за которой всегда следует несколько часов его личного ада. Ада, о котором никто не знает.

Жизнь никогда не находит покоя

      У Захарии нет друзей. Он почти не выходит на улицу — за ним слишком хорошо наблюдают. Боится, что сбежит — вот же забавно.

И ты стоишь у края обрыва

С каждым днём в нём всё больше растёт ненависть к родственнику, который продолжает вести себя нарочито дружелюбно в общении, прикрываясь сладостью, этой лживой, отвратительной приторностью и лаской. Касаниями, которые для мальчика теперь хуже самого сильного удара — иногда он бывает «награждён» и ими, в порыве страсти или ярости, тут уж как получится.       В пятнадцать ему разрешают завести кота. Большого такого, пушистого, персикового оттенка, разноглазого. Он становится единственным созданием, которое ничего от него за ласку не требует. Захария называет его Лютиком и не разлучается с ним ни на минуту. Они живут в счастье и гармонии несколько месяцев — в один из дней кот выбегает на улицу через окно и больше не возвращается. Мальчик подозревает, что и в этой беде виноват дядя — кот просто не мог открыть окно сам.

И судьба ниспадает тебе на плечи

      В один из дней дядя возвращается с работы не один, а со своим другом. Оба — пьяные до невозможности, от них несёт алкоголем за версту.

Пока дьявол стучится

Захария прячется в шкафу, умоляя Бога о том, чтобы его не нашли.

Прямо в твою дверь

      Его находят, вытряхивают из шкафа, следом — из одежды, и, не смотря на мольбы о пощаде — берут вдвоём, в его же собственной комнате, даже не думая о нём самом. Они не останавливаются, даже когда видят слёзы и кровь, их это лишь раззадоривает, как и отчаянное сопротивление. А он просто не может поддаться — такой боли ещё никогда не было.

Проснись, очнись!

      На следующее утро Захария просыпается и искренне сожалеет о том, что ночью, когда в страстном порыве его душили грубые руки, он всё-таки не умер.       Последующие несколько месяцев становятся для него ещё большим адом. Потому что после того ада дядя словно бы сорвался с цепи. Больше не было приторной ласки. Были лишь регулярные удары, крики, боль и мерзкие клички. Он звал племянника своей сучкой — и определённо был этому рад.

Голос зовёт тебя, пока ты жаждешь почувствовать

      Последней каплей послужил день, когда Захарии исполнилось шестнадцать. День, когда пришли двое. Вернее даже… ночь.

Вкус судьбы, которую ищешь

      Этой же ночью он узнал о том, что бывает больнее. Что он может кричать так, что у самого режет уши. Что может рвать изнутри — больше, чем когда-либо.

Проснись, очнись!

      Утром он, даже не собираясь ждать, когда поправится, пользуется величайшим шансом, который выпадал ему за шестнадцать лет жизни. Тем, что будучи пьяным, дядя забыл спрятать от него ключи от входной двери.

Война стоит прямо на твоём пороге, прими её вызов

      Захария берёт лишь самое необходимое. И сбегает из дома до того, как его мучители просыпаются.

***

      Следующие несколько лет проходят для Захарии смазано. Они мутные даже в его памяти, потому что проходили словно в тумане. Он жил — кое-где, перебежками, прячась то от тех, то от других. Не раз он оказывался на краю смерти — просто от голода и холода.       Боязнь касаний он открывает в себе случайно, и к этому времени он даже знает её название — гаптофобия. Причину её появления он тоже знает. Как и причину своих кошмаров.       Так, бледной тенью, он шатается несколько месяцев, пока, пытаясь устроиться на работу хоть где-то, не встречает… Дмитрия. Они почти ровесники, новый товарищ совсем ненамного старше. Всю истину он узнаёт сразу — потому что Захария видит в этом пареньке свой единственный шанс не подохнуть где-нибудь в подворотне. И эта встреча действительно оказывается судьбоносной, оказывается тем самым шансом.       Дмитрий приводит Захарию к секте, поклоняющейся Сатане, что называют Немостор.       Они принимают его. Люди, убивающие на алтарях невинных жертв — принимают. И больше он не ютится в закоулках, ластясь к крупицам тепла.       Он становится сатанистом. И тогда перед ним наконец-то открываются пути.

***

      В театральное училище Захария попадает практически случайно. По близкому знакомству, лишь для того, чтобы его замкнутость разбавилась чем-то ещё, чтобы невозмутимость приобрела краски. Его никогда не тянуло к актёрству. Но он вынужден слушаться, а преподаватели — учить, даже такого, как он. Не сразу, но у него получается. Найти общий язык — с ними. И с собой — через искусство игры. Лишь так он раскрывается, лишь так ведёт себя игриво, активно и развязно. Словно два совершенно разных человека, но это, конечно, всего лишь маска.       Он не нравится студентам. Они видят в нём лёгкую добычу, и с удовольствием зажимают в любых углах, бьют, унижают — потому что ему становится страшно, когда они касаются его кожи. Он просто не может бороться с собой — зажимается, прячется, мечтает сбежать, чтобы больше никогда не почувствовать чего-либо, даже отдалённо похожего на то, что он пережил в детстве.       Захария любит учиться. И любит — наблюдать за людьми, которые его окружают. Такие разные, и в то же время похожие. Иногда ему кажется, что он чувствует их. Видит практически изнутри. И он никогда не ошибается в том, что замечает среди них.       В компании, что травит его, он однажды замечает Аристарха. Наблюдение за ним становится обыденностью — потому что именно этот человек чем-то, да отличается от остальных. Притягивает. Интересует. Завлекает даже просто своей аурой, которая кричит во все стороны — «Я!». Вот уж кто действительно не знает, что такое быть забитым и испуганным.       Так ему кажется.       Лично с Аристархом Захария знакомится совершенно неожиданным образом. По сути, они даже пересечься нигде не могли — активный, берущий всё и вся штурмом Аристарх, который привык добиваться своего и производить впечатление — и спокойный, тихий, забитый во всех смыслах Захария, которого умудрялись зажимать и бить почти в каждом углу, иной раз почти не оставляя живого места. Им прощалось — богатые детишки богатых родителей, которых балуют все и вся, потому что так надо, и…он. Устроенный лишь по простой договоренности, без денег, без «родового имени». Для них — уличный мальчишка, даром что он старше почти всех из них как минимум года на четыре.       Они принадлежали двум совершенно разным мирам. Впрочем…возможно, именно поэтому им суждено было встретиться.

***

      Это лишь очередная драка. Очередное избиение, никем даже не прикрываемое — какая к чёрту разница, что будет с этим парнем? Кому он вообще нужен?

Ты стоишь у края обрыва

      Захарии кажется, что в это раз они точно добьют его. В голове только шум, в теле — дрожь и блуждающий режущими вспышками страх, когда оголенных участков кожи кто-то касается. Отвратительно, страшно, просто невыносимо…

Пытаясь балансировать

      Новый удар приходится по лицу. Удивительно, в этот раз всё же дотянулись — он выше всех них, некоторых даже на голову, но тут…у него уже нет сил даже уворачиваться. Как люди вообще могут быть такими жестокими? Они ведь не маленькие дети, в конце концов, так почему…так?.. Почему они каждый раз делают одно и то же, раз у них есть абсолютно всё?.. Они для чего вообще пришли сюда, с какой целью? Чтобы унижать таких, как он? Чтобы…что?..       Следующий удар — в живот, создавая внезапное ощущение, будто внутри что-то разорвалось. Он, всё же, смеет надеяться на то, что это не так, и ему не придётся тащиться в больницу.       От ещё одного удара Захария падает на пол, держась за живот и сразу же сворачиваясь в комок — чтобы не попали по лицу снова.

И судьба ниспадает тебе на плечи

      Перед глазами уже совсем темно, но в момент, когда его собираются в очередной раз ударить, он чувствует движение воздуха… и видит перед собой силуэт.       Обидчик всё же ударяет.

Пока дьявол стучится…

      Вот только в этот раз попадают уже не по нему.       Слышится глухой, шумный выдох сквозь зубы — но больше ни звука. До поры. — А против меня уже не такой смелый, да, отродье? — произносит его неожиданный спаситель, охрипший от болезненного удара, но не сходящий с места. — Ты так охуительно уверен в себе, верно? Он же не может ударить тебя. Он же, мать твою, сразу будет призван к ответу — ну надо же, дитятку богатенькую стукнул. А его-то бить можно, да? За него тебе самому по голове не прилетит, да?!       Захарии наконец удаётся сесть, прижавшись к стене. И теперь он лишь смотрит снизу вверх на человека, который решил заслонить его собой.       Аристарх.       Он определённо не ожидал подобного развития событий. Впрочем, как и его обидчики — они сразу же начинают отступать. И не понять, что же именно их так пугает — риск, что получат по шее, или сам решительный вид парня, который — как видит только один Захария, находящийся ближе всех — при этом ещё и дрожит по какой-то причине. Больно? Возможно, дело в этом.       Первый раз…происходит подобное.       Первый раз кто-то осознанно встаёт на его защиту, загораживая собой.       И кто? Боже, совершенно незнакомый парень, о котором он лишь слышал, да и видел периодически, издалека.       Судьба — это нечто удивительное… — Лучше свалите отсюда побыстрее, пока сами не отхватили, герои, — последнее почти выплёвывает, делая шаг вперёд. — Кто будет его трогать — будет иметь дело со мной. Я ясно выразился?       И Захария видит — они отступают. Несмотря на то, что их больше. Просто отступают, испуганные… да плевать, чем именно.       Этот человек только что помог ему. — Эти ублюдки тебе ничего не сломали? — тихо спрашивает Аристарх, присев рядом и наскоро осмотрев его, а следом вдруг хмурится, подняв руку. — Одну минуту. Я сейчас…       Он остаётся на месте, глядя ему вслед непонимающим взглядом. Боль не становится слабее, только жжёт и разрастается. Лишь бы ничего не повредили…       Но вот, парень возвращается, вдруг присев рядом с ним. Захария смотрит на него с недоверием. И шарахается от протянутой руки, даже видя в ней влажную тряпку. Плевать на кровь, он совершенно не хочет, чтобы его кто-то трогал.       Он не понимает, зачем ему помог этот человек. Этот «идеальный» во всех смыслах человек, любимчик преподавателей, заметный, лидер всех местных банд и групп. Кто не с ним — тот против него, а против Аристарха никто не хочет идти.       Захария старше него на шесть лет. И, честно говоря, вообще не понимает, а какого же чёрта происходит. — Эй…эй, тише. Ты же в крови весь, чёрт… не шевелись, пожалуйста, — почти шепчет Аристарх. — Не трогай… — голос тихий, совсем ломкий , побитый, как и он сам. — Я осторожно, честно. Я же не собираюсь сделать тебе больно.       И Захария — который не позволяет касаться себя даже врачам при осмотре, на грани истерики прося надеть перчатки — неожиданно даже для самого себя расслабляется, подставляясь.       Возможно, дело в том, что он спас его.       Он дрожит, едва сдерживая желание убежать, и всё же…позволяет парню спокойно вытирать его лицо. — Вот так… чёрт, ну что за мудаки. Точно ничего не сломали? — Если бы сломали, оно бы… ощущалось иначе. — Ну и отлично, — парень улыбается, осторожно вытирая с его лица кровь. — Зачем ты помог мне, Аристарх?       Аристарх сразу же хмурится, глядя на него как-то уж очень задумчиво. И не отвечает, только совершенно неожиданно спрашивает: — Как тебя зовут? — Что? — Господи, ну ты с другой планеты что ли упал? Зовут тебя как, чудо?       Он молчит какое-то время. И только смотрит на него всё так же неуверенно. Но после, всё же, вдыхает поглубже, тут же поморщившись — телу явно неприятно существовать после встречи с теми ребятами — и произносит совсем тихо: — Захария. А ты… — Натаниэль. Зови меня, пожалуйста, Натаниэлем, — неожиданно перебивает его парень, глядя как-то даже слишком серьёзно.       Захария смотрит на него удивлённо, невольно поднимая брови. Он вообще впервые видит подобную сосредоточенность на его лице, такую серьёзную, прямую эмоцию. Раньше, наблюдая за ним со стороны, постоянно видел лишь отдаленный отблеск подобного, но сейчас…       Что-то совершенно уникальное в его взгляде, что он замечает именно сейчас, заставляет сердце глухо удариться об рёбра, пропустив удар и забившись вновь, намного быстрее.       Это пламя. Ему ведь не кажется?       Словно что-то — кто-то — куда могущественнее и сильнее него самого вдруг взглянул на него, обратил внимание.       Вновь глухой удар, а он вообще не понимает, что же это с ним такое происходит. Словно всё внутри мигом сводит, болезненно, но… сейчас ему кажется, что он всю жизнь мечтал только об одном — об этой сладостной боли.       И всё это — от одного лишь короткого взгляда.       Смотрит совершенно завороженно. И кивает, наконец произнося неожиданно хрипло: — Хорошо… Натаниэль.

***

      С того момента они больше не разлучаются.       Захария всю свою жизнь был один. Хотя, какое-то время у него был кот. И, боже, Нат чем-то напоминает ему этого кота — кажется, своим поведением и этим взглядом из-под век, таким насмешливо-ласковым, странным, но притягательным.       Он никогда не знал, каково это, просто — быть вместе.       А теперь их двое. Двое против всех вокруг, против мира, даже… против страха.       Потому что с Натом — как-то иначе, всё совсем иначе, потому что это Нат, и касаться его — не так страшно. Сначала он приходил в ужас от каждого прикосновения, но сам упорно шёл на контакт, впервые в своей жизни. И, постепенно… привык. Настолько, насколько вообще возможно было привыкнуть.       Натаниэль никогда не скрывал свои пристрастия — каждый знал, что помимо красивых девушек его интересуют и красивые мужчины. Он никогда не позволял себе касаться Захарии неправильно. Никогда не пугал. Флиртовал, улыбался по-особенному, вёл себя, как высшая степень эпатажного гейского создания — но не выходил за рамки. Потому что знал обо всём.       Захария рассказывает ему о своей жизни. Всё-всё, что накопилось за годы, ни одной детали не упускает. И слушает жадно всё то, что рассказывает Нат. Потому что его жизнь — совсем другая. И тоже — поломанная.       Они тянутся друг к другу, и многие шутят, что им не хватает только поцеловаться где-нибудь под деревом, но они не обращают на подобное внимания.       Они больше, чем друзья, и совсем немного меньше, чем любовники.       Потому что теперь не может быть Натаниэля без Захарии. И Захария без Натаниэля — просто не существует. Точно не в этом мире, где-то далеко. В месте, о котором они двое не хотят знать.       Всё своё время он дарит Нату. И свою жизнь тоже — дарит. Приносит ему клятву верности, будто какой-нибудь рыцарь из древности, а друг, вместо того, чтобы посмеяться, относится к этому со всей серьёзностью. С пониманием — да, так и нужно. Им обоим — нужно.       После того, как погибает сестра Натаниэля, на некоторое время кажется, что всё кончено. Что он не сможет спасти его. Не вытащит из разъедающего, липкого состояние депрессии, в которую впал друг. Он старается. Изо всех сил, едва удерживая себя от того, чтобы не начать умолять вернуться к нему. Такой эгоизм он бы себе не простил.       Немостор, уничтоженный после облавы, распадается. Казалось бы, это конец для легенды Москвы. Но Захария, ведомый странными мыслями и желаниями, видит в этом шанс. Который предоставляет Нату, протягивая, словно спасительную соломинку. И тот хватается за неё.       Вместе, они создают новый Немостор. Тот, который войдёт в историю, как самая большая и могущественная секта всей России, находящаяся под крылом сына министра. Но это — немножечко позже. Пока что они слабы и пытаются остаться на плаву.       Захария возобновляет тренировки. Он доводит тело до изнеможения, но постепенно становится сильнее. И ещё сильнее. И ещё. Потому что теперь ему есть, кого защищать. Цель, которую он неосознанно искал всю свою жизнь — найдена. И он продолжит закалять тело до тех пор, пока не сможет защитить дурга от всех возможных врагов.       А их становится всё больше. Стычки — всё чаще. Пока, однажды…

***

Они не теряют надежду, даже когда вокруг холод и назревает драка

      Окружены.

Когда уже всё потеряно

      Со всех сторон не люди даже — твари, которым нужна только их смерть. Взгляды — острые, слышится смех, они точно знают, что в этот раз выиграли. В этот раз им удалось загнать в угол лидера секты и его помощника.

Они собирают волю в кулак и мстят за поражения

      Захарии страшно. Он видит нацеленное на них оружие, слышит разговоры, и знает — ему конец.

Но прежде чем это начнётся

      И всё равно продолжает сражаться. Так, как может. Как получается сейчас, раненому, едва держащемуся на ногах.

Они страдают от боли

      Он видит — Ната прижали к стене. Занесённую руку. Страх в глазах друга. Удар. Ужас Натаниэля, после которого он сворачивается в комок, пряча лицо, сжимаясь, падая — уже от второго удара. Не может защищаться. Полностью потерян.       Захария впервые в жизни ощущает такой сильный гнев. Чувство будто пронизывает всё его существо, захлёстывает с головой, заставляет кровь закипеть от неконтролируемой ярости. — Нат!

Это у них глубоко в душе: они бросятся сквозь дым, когда разбушевалось пламя

      Он срывается с места. С резаной раной, несколько раз попавший под пули — поднимает с пола камень, и с силой обрушивает на голову одного из противников. Другому — сворачивает шею со злым, хриплым рыком. Следующему практически выдавливает глаза пальцами, резко, сильно, тут же отшвырнув в сторону других. Он рвёт и мечет, как зверь, рычит и убивает, пока вокруг свистят пули, пока люди кричат — от неконтролируемого страха. Потому что им кажется сейчас, что глаза его светятся, и перед ними — сам дьявол лично.       Враги постепенно заканчиваются. А у него подкашиваются ноги — кровь продолжает лить из ран, как из старых, так и из нескольких новых.

Легенды не умирают

      Захария падает на пол, больно ударившись, но больше совершенно ничего не может сделать. Для него это и не важно сейчас.

Когда весь мир зовёт тебя

— Захария!

Ты слышишь, как выкрикивают твое имя?

      Важно лишь то, что он цел. Живой, испуганный, но живой, и пусть смотрит сейчас с ужасом, пусть зовёт его жалобным голосом — главное, что с ним всё хорошо.

Легенды не умирают — они становятся частью тебя

— Захария… господи, пожалуйста, посмотри на меня, — голос Ната дрожит, и на несколько секунд сквозь пелену становится видно его лицо. Слёзы так и текут, без остановки. Почему же он плачет?.. Ведь он цел. — Захария, не закрывай глаза.

Всякий раз, когда ты проливаешь кровь…

      Захария чувствует нечто странное. Ноги немеют, да и руки он практически не ощущает. Но слышит — голос Ната. И продолжает слушать, держа глаза открытыми.

Ты неизменно оказываешься живым

      После недавнего случая, когда ему прострелили руку, они начали носить с собой медикаменты, чтобы обработать в случае чего. Судя по ощущениям, именно это и делает друг сейчас, пусть и чувствуется совсем плохо.

Когда весь мир выкрикивает твое имя

      Через некоторое время манипуляций, всё заканчивается. А он чувствует — руки. Тёплые, мягкие, пусть и липкие от чего-то. Но всё равно — родные. Потому он жмётся к ладоням, подставляясь, словно прося, чтобы погладили. И ощущает очень хорошо — гладит. Так нежно, как может только он.

Умоляя тебя бороться

— Всё будет хорошо. Я попросил забрать нас, сейчас придёт помощь, — голос всё так же дрожит, в нём слышны подавляемые рыдания. — Веришь мне?

Соберись вновь

      Захария верит.

Давай же, соберись, ведь…

      И помощь приходит.

Легенды не умирают

***

      После первого убийства Захария, вопреки словам Ната, сказанным однажды, не меняется. Он не чувствует себя виноватым. Но и желания пойти вырезать людей кучами — не чувствует. В нём подобных желаний никогда не было и, пожалуй, не будет.       Он защищал друга. Своего господина. Своего Вестника. И будет защищать всегда. Что бы ни произошло.

Они вписали себя в историю

      Захария официально становится не только помощником, но и телохранителем Ната. И следует за ним молчаливой, убийственной тенью — куда бы тот не пошёл. Люди боятся его. Люди уважают его силу. И он становится сильнее с каждым днём.

Но ты никогда не увидишь, чего им это стоило

      Страх не проходит. Он учится жизнь с ним на протяжении многих лет, и с каждым годом всё больше смиряет то, что периодически всплывает на поверхность. Ужас повторения пережитого.

И шрамов, которых они насобирали за всю жизнь

      Он мучается. Из-за того, что не может дать Нату больше, чем есть. Отдать себя полностью, отдать тело — не может. Душу и жизнь возложил на этот алтарь, готовый пожертвовать ими в любой момент. С телом сложнее. Оно пугливое, реагирует само по себе, неожиданно, слишком негативно.       Захарию не привлекают мужчины даже эстетически. Его привлекает Нат, но он совершенно ничего не может с этим сделать. Не может — подарить.       Если бы Натаниэль приказал, он бы сделал всё, что угодно. Даже не смотря на леденящий душу ужас. Но он не приказывает, и Захария… благодарен. Искренне. От всей души.       Он любит его.       Любовью куда более значимой, чем просто — романтическая.       Натаниэль — весь его мир.