Летнее небо

Летнее небо – кристально-чистое, лазурное, оно простирается перед глазами необъятным полотном, и пальцы зудят от желания потянуться к нему, прикоснуться к нему, убедиться в его реальности; убедиться в реальности самого себя. Говоря объективно, летнее небо – одна из самых красивых вещей, которые он видел в своей жизни. Субъективно – ничто внутри не вздрагивает при взгляде на эту красоту, не трепещет. Дыхание не перехватывает от восторга, на лицо не наползает улыбка, и даже сердце не заходится тремором – оно продолжает в выверенном, спокойном ритме вышагивать под ребрами. Цзянь смотрит в летнее небо, и думает о том, что однажды шагнет в него вслед за своим капризным сердцем – и, может быть, небо даже примет его. Укутает в свою лазурь, как в одеяло – призрачное, мягкое-мягкое. Как сладкая вата, как облака. Как чьи-нибудь ласковые объятия. Цзянь отворачивается от летнего неба – и шагает в пустоту внутри себя. Цзянь не уверен, когда именно все началось – он упустил нужный момент. Улыбки и смех, пока кровавое цунами сметает внутренности – это стало для него аксиомой, обычными буднями с тех дней, когда впервые пришло осознание: на его влюбленность в лучшего друга навсегда налеплено клеймо «безответность». И все нормально. Все хорошо. До тех пор, пока Чжань рядом с ним – все хорошо. Так Цзянь думал, верил в это так ребячески наивно, глупо глупо глупо – а потом в его глупую голову пришла идея признаться. И, конечно же, он всегда знал, чем это закончится. Конечно же. Болезненно-ломкий взгляд Чжаня. Влажный поцелуй в лоб. Тихое «я знаю». конечно же ты знал господи как ты мог бы не знать И – ничего. Вслед за этим – ничего. И Цзянь тоже знал, знал, что именно этим все обернется. На его влюбленность навсегда налипло клеймо «безответность». Это разрушало его, размывало, рассыпало песком и развеивало по ветру – и это было аксиомой. Обычными буднями. Цзянь думал, что справится. Он ведь как-то справлялся все эти годы, правда? Так почему сейчас что-то должно было измениться? Но оно изменилось. Он не справился. – Я люблю тебя, – поцелуй в лоб. – Я люблю тебя, – в висок. – Я люблю тебя, – в скулу. Чжань продолжает лихорадочно целовать его лицо и шептать шептать шептать – а Цзянь чувствует, как с каждым новым «люблю» тошнота становится сильнее, и знакомая вязкая смола заполняет грудную клетку, налипает на кости, закупоривает вены. – Я знаю, – с трудом выталкивает он два слова из своей глотки, физически ощущая, как они раздирают ее острыми краями в мясо и кровь; Чжань наконец отстраняется на расстояние выдоха – Цзянь вытягивает руку вперед и проводит большим пальцем по его щеке. На мягкой подушечке остается влага. В темноте комнаты это невозможно увидеть, но Цзянь знает, что там, в глазах Чжаня – удушающая смесь из вины и жалости, которая гонит его сюда раз за разом, заставляет снова и снова лихорадочно шептать «я люблю тебя» в надежде на то, что это поможет. Это не помогает. Это делает только хуже – даже когда кажется, что хуже уже в принципе некуда. Несколько секунд они смотрят друг на друга, а потом Чжань отрывисто кивает, накрывает его одеялом и поворачивается спиной, чтобы уйти. Глядя на его силуэт, высеченный в дверном проеме льющимся из коридора светом, Цзянь чувствует, как тяжелые лапы сна сминают его под собой, и прежде чем сорваться в знакомую пропасть успевает подумать. Я знаю. И… Только ты любишь меня не так, как мне нужно. Цзянь игнорировал это так долго, как только мог. Игнорировал усталость, игнорировал отстраненность, игнорировал то, что с каждым разом все сложнее становилось вытаскивать самого себя из кровати. Нескончаемый источник энергии – вот кем Цзянь всегда был. Всегда на взводе, всегда на адреналине, всегда движущийся – он продолжал бежать бежать бежать. И он не остановился резко, не расшиб себе нос о невидимую стену, не споткнулся и не завалился на землю на всей скорости. Нет. Если бы было так – он, возможно, заметил бы все раньше. Но Цзянь замедлялся постепенно, топливо в нем планомерно сходило на нет, и пока это происходило – его вдруг переставало хватать на простейшие функции. На улыбки. На смех. На то, чтобы поддерживать маску веселого дурачка, которому все нипочем – с таких спросу меньше, к таким никто внимательно не приглядывается. И потому Цзянь этой маской всегда охотно пользовался, так охотно, что сроднился с ней, сросся с ней, сам забыл, какой он на самом деле. Пока в один день не понял, что больше не может эту маску отыскать. Чжань уходит. Уходит. Уходит. Отворачивается и уходит, бросая его, остается только спина, силуэт, отголосок – Цзянь просыпается с криком, в холодном поту, тяжело дышащий. Маленький. Хрупкий. Рас-сы-па-ю-щи-йся. И понимающий – Чжань не мог бы бросить его. Потому что Чжань никогда не был с ним. «Я люблю тебя», – гудит в голове. Контрольный в висок. Цзянь просто проснулся в один из всех этих обычных дней, дней-аксиом. Просто встал с кровати. Просто принял душ. Набор ежедневных рутинных действий. Все просто. И понял, что выдохся, Цзянь тоже просто. Пальцы уже сжимали дверную ручку, на плече висела заполненная конспектами и учебниками сумка – а Цзянь смотрел смотрел смотрел на собственные бледные, тонкие пальцы… и вдруг понял, что не может. Просто не может. Он вспомнил Чжаня и его полынно-серые глаза, вспомнил сожаление в этих глазах, вину в этих глазах, привязанность в этих глазах – вспомнил, что эти глаза никогда не загорались, не вспыхивали при взгляде на него так же, как вспыхивало все внутри Цзяня, стоило ему о Чжане просто вспомнить. Не вспыхивали. И никогда не вспыхнут. Цзянь думал, что смирился с этим. Цзянь выпустил дверную ручку из пальцев. Отступил на шаг. Второй. Третий. Вернулся в комнату. Обрушился на кровать, зарываясь лицом в подушку. И впервые почувствовал, как вязкая смола заливает внутренности. Мама все еще работает сутками напролет – но она пытается приходить чаще. Она пытается быть рядом. Она уговаривает его показаться врачу – и Цзянь согласно кивает; оба знают, как много лжи может быть в одном кивке. Она обнимает его. И Цзянь очень хочет попросить у нее прощения за то, что никогда не был таким же сильным, как она. Что физически он здоров – но в собственной голове подыхает так стремительно. – Я люблю тебя. Чжань впервые сказал это спустя пару недель после того, как Цзянь перестал выходить из дома. – Ты же знаешь, что я люблю тебя? Цзянь знал. конечно же знал господи Тогда он еще смог заставить себя улыбнуться, впервые произнося те два слова. Тогда он еще думал, что это пройдет, отпустит, что ему станет легче. – Я знаю. Сейчас Чжань приходит к нему каждый день. Каждый день – заставляет вставать с кровати. Каждый день – заставляет есть. Каждый день – смотрит этим взглядом побитого щенка. Каждый день. И вечером, на прощание – я люблю тебя. Будто верит, что это сможет что-то в Цзяне исцелить – но оно не исцеляет. Оно доламывает. Цзянь каждый раз хочет сказать – не приходи больше, и не находит в себе на это сил. Тянь приходит реже всех – но все-таки приходит. Цзянь знает, что он пытается, пытается побороть это – пытается, но отвращение каждый раз отчетливо проступает в его серых глазах, искажает черты его нечеловечески красивого лица. И винить его за это не получается; Цзянь знает, если бы они поменялись местами – сам смотрел бы так же. Они слишком похожи. И Цзянь слишком ненавидит самого себя за слабость, за ничтожность, за трусость – в глазах Тяня он видит всего лишь слабую тень того отвращения, которое испытывает к самому себе. Они не разговаривают. Они по минимуму смотрят друг на друга. Тянь кладет на тумбочку купленные фрукты – и уходит так же тихо и безмолвно, как приходит. Оставляя после себя в воздухе запах сигарет и призрак отвращения в серых глазах – отвращения, в котором понимания больше, чем в щенячьем взгляде Чжаня и объятиях матери. С каждым днем Цзянь все отчетливее чувствует свою вину перед каждым из них. Эта вина только сильнее привязывает его к кровати. Делает смолу в его грудной клетке плотнее, гуще, омерзительнее. А еще к нему заглядывает Рыжий. Цзянь не знает, договариваются ли они с Чжанем о том, кто и когда будет приходить – но эти двое всегда появляются в разное время. Как и Тянь, Рыжий ничего не говорит – только хмурится активно, так, что тонкие брови кажутся сросшимися у переносицы. И поначалу Цзянь пытается отыскать в его карих глазах то же, что у Тяня – отвращение, ненависть; пытается отыскать отголоски сожаления и вины, которыми всегда переполнен Чжань. Но очень быстро понимает, что не найдет. Рыжий смотрит спокойно и прямо, как на равного – будто перед ним и впрямь человек, а не развалюха, которая от человека осталась. Будто это нормально – вот так ломаться, крошиться, рассыпаться, будто так со всеми иногда бывает, и в этом нет ничего постыдного. Будто это просто нужно пережить, и Рыжий верит – Цзянь переживет. Рыжий заставляет его выбраться из постели, Рыжий укутывает его в плед, Рыжий сует ему в руки чашку с теплым чаем и заставляет греть о нее озябшие пальцы – движения его резкие, острые, но не болезненные, какие-то угловато-мягкие, заботливые. И в этих движениях почему-то не чувствуется жалости так же, как не видно ее в глазах Рыжего. Если Тянь не говорит потому, что ему нечего сказать – то Рыжий просто не лезет в душу и не пытается раскурочить там все ржавым гвоздем. Рыжий говорит не словами – Рыжий говорит поступками. Цзянь вдруг вспоминает, что кроме Чжаня у него друзей никогда не было. До сих пор. Однажды Рыжий приходит вместе с Тянем. Когда Цзянь видит, как они смотрят друг на друга, проваливаются друг в друга взглядами – ему кажется, смолы за грудной клеткой становится так много, что еще немного – истечет ею, как кровью из многочисленных колотых. я всегда смотрел так на Чжаня и продолжу смотреть но он никогда не посмотрит так же в ответ Цзянь отворачивается от них, игнорируя то, что впервые обращенный на него взгляд Тяня не травит отвращением. Игнорируя то, как мягко он, оказывается, умеет смотреть, когда Рыжий рядом. В один из дней, когда Рыжий забирает только наполовину пустую кружку из ослабевших пальцев Цзяня – он присаживается перед ним на корточки и, глядя знакомым ровным и спокойным взглядом, тихо говорит: – Однажды, Цзянь И. Однажды ты с этим справишься. Когда входная дверь захлопывается за ним – Цзянь все еще невидящим взглядом пялится в стену перед собой. Впервые за очень-очень долгое время смола в его груди растворяется, оставляя после себя только успокаивающую пустоту. Цзянь смотрит на кусок летнего неба в своем окне – и думает, как просто было бы в него шагнуть. Но вместо этого шагает в свою пустоту. Чтобы посмотреть в глаза тому, что в этой пустоте живет. – Я люблю тебя. Закрыть глаза. Глубокий вдох. Медленный выдох. – Не приходи больше. Тишина. – Пожалуйста, не приходи. Хлопок закрывшейся двери. Осеннее небо – смазано-грязное, серое, оно простирается перед глазами необъятным полотном, и пальцам больше не нужно тянуться к нему, чтобы убедиться в его реальности; убедиться в реальности самого себя. Говоря объективно, осеннее небо – одна из самых унылых вещей, которые он видел в своей жизни. Субъективно – что-то внутри него вздрагивает при взгляде на это небо. Дыхание перехватывает от чего-то щемящего, на лицо наползает кривая, ломаная улыбка, и даже сердце, до этого ровно вышагивавшее, сбивается в слабый тремор. Цзянь думает о нескольких последних месяцах, о визитах к врачу, о разговорах с ним, о преодолении, о работе над собой, об объятиях мамы, о тишине с Рыжим, об уважении, которым сменилось отвращение в глазах Тяня. Цзянь думает о полынно-серых глазах Чжаня – таких же, как это небо. И понимает, что никогда не видел ничего прекраснее. Понимает, что от Чжаня никогда не исцелится – но, возможно, научится жить с ним внутри себя. Цзянь больше не хочет шагать в небо, в пустоту, в себя. Цзянь хочет шагать вперед.