Талисман на удачу

      Сердце взорвалось где-то в груди и парень резко распахнул глаза, отчего непрошеные слёзы скользнули вниз по бледным щекам. Рука всё так же судорожно сжимала амулет, что сестрёнка подарила на удачу... удачу в любви, как же! Если бы кровь в ушах с каждым ударом сердца не стучала «Эш-Эш-Эш», он, быть может, поверил бы в удачу. Но не сейчас. Точно не сейчас, когда в горле стоит ком, не то рыданий, не то - ужаса, страха, паники - чёрт его знает, как обозвать все эти чувства, которые появились внутри за последнюю секунду, пускай и вышла она длиною в жизнь.        Казалось, только что действительно прошла вся жизнь, если не больше.        Как же плохо и больно.        Что это вообще было? Что. Это. Было.        Гул в ушах мешал сосредоточиться, сбивал с мысли. Нельзя так чего-то бояться, нельзя так паниковать! Кажется, он - Эйджи - в эту минуту понял значение фразы «чуть не умер от страха». Да что там умер! От подобного можно сойти с ума. Наверное, именно это и произошло, иначе, если уж всё было относительно хорошо, враг повержен, а он сидит в самолёте, с чего бы весь мир в ушах продолжал выдалбливать имя американского друга, шептать его, кричать его.        «Эш-Эш-Эш».        - Ты в порядке?        Эйджи дёрнулся, резко обернувшись на голос. Ибэ, всего лишь Ибэ.        - Эйджи, что с тобой? Ты как-то резко побледнел.        Из горла вырвался странный звук, больше смахивающий на скулёж. Что сказать? Сказать «в порядке»? А разве подобное происходит, когда всё в порядке? Или признаться что нет, чёрт возьми! Не в порядке, абсолютно точно, сто процентов не в порядке! Но что именно сказать? «Ибэ, Эш смертельно ранен и сейчас истекает кровью в библиотеке»? Или «Эш умрёт, а я всю свою жизнь не смогу забыть его, всю жизнь буду винить себя»? От мысли, что, возможно, сейчас, где-то в городе, ставшем для японца личным адом, а может - раем, умирает тот самый человек, имя которого продолжает гонять в крови перепуганное сердце.       «Эш-Эш-Эш».        Что из этого можно сказать? Эйджи начало трясти. Что это было? Видение? Галлюцинации? В крови не было препаратов, что могли вызвать подобное, а на состояние Окумура не жаловался. Да, подстрелили, да, он не сможет какое-то время ходить, но это никак, уж точно никак не провоцирует галлюцинации!       «Эш-Эш-Эш».        - Эш!        - Что?! Эйджи, ты плачешь! Что с тобой?        - Нам срочно нужно вернуться! Эш умирает!        Точно. Не имеет значения, что говорить. Не имеет значения, поверит ли кто-то, он и сам не поверил бы. Пускай это хоть сто, тысяча раз сумасшествие, но если с Эшем случится хоть что-то... он точно свихнётся.        Такой уж вышла их дружба - жертвенной, болезненной, но слишком горячей, дорогой, нужной как сам воздух.        И Эйджи был уверен, знал наверняка, что будь то сон, видение, галлюцинация или гадалка в парке - Эш сделал бы всё ради него. Таков был и сам Эйджи.        Слишком многое пришлось пройти, переждать, перестрадать - пережить.        Пускай лучше всё окажется бредом, пускай Эш не захочет его видеть и прячется, пускай обвинят в сумасшествии, посттравматическом синдроме, - в чём угодно - но Линкс должен жить. Иначе никак.        Неосознанно пытаясь кинуться на выручку Эшу, он провалился в проход, барахтаясь, словно гусеница, и проклиная свои ноги, что не слушались именно сейчас, когда слишком многое было на кону.        Вокруг поднялся шёпот, затем - недовольные возгласы. Что-то говорил Шуничи, но быстро понял, что дело - дрянь, что слова бесполезны.        Волосы лезли в глаза, пальцы крюками впивались во всё вокруг, лишь бы слабому телу двинуться с места.        Дурман, наваждение и страх - допинг плохой, но крайне действенный.        Или то пассажиры начали возмущаться, или фотограф подсуетился, но совсем скоро Эйджи вместе с не находившим себе места Ибэ сошли с самолёта.        «Эш-Эш-Эш».        Он ничего не объяснял своему спутнику, лишь коротко подгонял-кричал-умолял, чтобы они скорее добрались в центральную библиотеку.        Такси, звонок Максу, мольбы вызвонить доктора - всё было слишком быстро и слишком медленно одновременно. По груди, спине и рукам словно ползали муравьи, ледяные руки потели. Эйджи не смог бы описать или вспомнить ничего, что происходило, пока они добирались до библиотеки. Только одно.        «Эш-Эш-Эш».        Он точно знал, что готов умереть за Эша. Но не без него. И уж точно не жить в мире без него.        На коляске его вкатили в библиотеку. Они приехали одновременно. Лобо уже был там, в панике искал глазами светлую макушку младшего брата Гриффина. Ему тоже было бы безразлично, истинны ли слова японского мальчишки или же являли собой простое предположение, высосанное из пальца. Долг перед товарищем давит, а отеческая симпатия не позволит проигнорировать.        Сердце пропустило удар. Эйджи, кажется, на секунду умер.        «Эш»!       Мир вокруг замер, сузился, задушил. Эш лежал бледнее мела на столе, сжимая в руках окровавленное письмо. Его письмо.        Так больно и так плохо Эйджи не было никогда. Лучше бы ещё раз попал под пулю.        Что было дальше японец не помнил совсем. Слишком много эмоций. Помнил Окумура то странное ощущение пустоты в груди, такое звенящее, густое и настолько болезненное, что казалось, будто грудную клетку пытаются пробить тупым ножом, словно жестяную консервную банку. Свинец разлился по телу, оплавил мышцы и сухожилия, не давал дышать. Ещё он помнил чувство страха. Нет. Животного ужаса.        Немного прийти в себя удалось в больнице, уже через полтора дня, когда нить, удерживающая Линкса в одном мире с ним, стала чуть толще, подарив руками хирургов и реаниматологов маленький шанс на спасение. Его пустили ненадолго и лишь сейчас. В жизни бы не запомнил, кто с кем договаривался, кто кому платил. Не то Макс привлёк кого-то из военных товарищей, не то Юэ-Лун поддался на уговоры Шина, позволив воспользоваться своими связями, но Эш был жив и лежал на больничной койке. «Пожалуй, всё же Юэ-Лун», - подумал Эйджи, сжимая в руке холодные пальцы Эша. - «У этих явно большой опыт в подобных ситуациях, да и обеспечили секретность, чего уж там».        - Эй, Эйджи!        Шин позвал его шёпотом, но юноша вздрогнул от неожиданности. Китаец переминался с ноги на ногу, в глаза смотреть не хотел, пальцами за излюбленную куртку цеплялся так, как раньше не цеплялся за жизнь. Совесть, не иначе. Бессмысленная совесть и страдания, покаяние за деяния почти удавшегося убийцы и боль от утраты его же. У каждого свой ад.        На взгляд того же Шина, Эйджи сейчас походил на болезненно-верного пса, что не двинулся бы с места подле хозяина даже в случае его кончины. Больно смотреть.        - Ты не спал два дня. И, как я понимаю, не ел. Хватит уже сторожить Эша, отдохни немного.        - Я не...        - Можешь, - отсёк Шин, скрестив руки на груди и подарив собеседнику ответный уверенный взгляд. Совесть - штука полезная, но и японцу он зачахнуть не даст. - Долг за это теперь на мне. Я не позволю ничему произойти. Так что сейчас наберись сил, выспись, а потом вернёшься.        Эйджи кивнул, вернув на время своё внимание к Эшу. Сцепил свои пальцы с его, погладил запястье.        - Возвращайся, Эш, - шепнул он, наклонившись к лицу Линкса, вдыхая его запах, смешанный с резким запахом антисептика и прочих медикаментов.        Уходить было тяжело, но и доля истины в словах Шина тоже присутствовала. Он не сможет помочь Эшу, если просто-напросто заснёт сидя рядом.       

***

После этого Эйджи не пускали в палату друга. Всё что он знал - лишь образное, расплывчатое объяснение Шина, что пациенту нужен покой, а также короткий намёк на юношески-мстительное изъявление воли Юэ-Луна. Несколько дней протянулось в неведении и страхе потерять Эша. Конечно, Эш неоднократно попадал в передряги, получал ранения, как ножевые, так и огнестрельные, однако раньше всё заживало на нём как на собаке. В этот раз всё было в точности как и во все те разы, только Линкс по каким-то причинам не приходил в себя. Почему? Медики ситуацию никак не комментировали, лишь по телефону отмахивались от японца непонятной профессиональной терминологией, что якобы должна была хоть что-то объяснить. Он и на родном японском всего бы понять не сумел, что говорить про английский, который в периоды сильного стресса периодически забывался.        Вечером пятого дня, когда сумерки сгустились как за окном, так и внутри Эйджи, вышел на связь Макс. Надежда о скорейшем выздоровлении Эша растаяла с первых же слов Лобо - интонации выдавали лишь раздражение и беспомощность.        - Они никого не пускают. Чёртовы ублюдки! - рычал в трубку Макс. - Ничего конкретного не говорят. То норма, то хуже. Этот ваш китайский босс вцепился в Эша. Хрен пойми, чего он хочет, но сторожит его круглосуточно.        - Если всё так, нужно спросить Шина, - взволнованно предложил Эйджи, теребя край футболки. - Он по-любому остался с Эшем, я уверен!        - Ты только не рвись пока никого спасать, Эйджи. И не из такой зад... кхм, ситуации выбирались. Я со всем разберусь.        В комнате номера было очень холодно или это Окумура от нервов трясся зайцем - не разберёшь. Сейчас он был один, совершенно беспомощен против клановых интриг и бандитских разборок, впрочем, как и раньше. Эйджи пытался понемногу размять ноги, занять себя чем-то достаточно важным, чтобы оправдаться перед самим собой за бездействие и невозможность помочь Эшу.        «Эш-Эш-Эш».        Семье Эйджи в очередной раз сказал, что прилетит позже. Оттягивать возвращение домой стало столь же привычным действом, как чистка зубов по утрам. Даже смешно. После всего пережитого он обрёл новый дом. Точнее - человека, с которым не важно, где ты, главное - живы оба. Это было самым большим, самым ценным счастьем - видеть улыбку Эша в коротких перерывах между побегом, слежкой, битвой или чьим-то спасением. Нестерпимо хотелось прижать к себе Эша, необыкновенно тёплого, слишком близкого для просто друга и слишком великолепного, чтобы поверить в то, что этот человек дорожил им - Эйджи.        Как и всегда, мыслей было слишком много.        На следующий день, когда Эйджи ожидал возвращения Шуничи из магазина, вместе с тем пришёл Шин. Подросток изъел себя чувством вины, судя по пакетам, которые китаец услужливо помог донести фотографу.        - Что с Эшем? - спросил Окумура, не дождавшись, пока гость переступит порог номера. - Как он? Какое-то время Шин молчал, разуваясь, помогая суетливому Ибэ разобрать пакеты. Вопрос он услышал наверняка, только с ответом задумался, отчего делал всё так медленно, как только позволяла ситуация.        - Без изменений, - сказал он наконец, переминаясь с ноги на ногу, пока наконец не присел на кресло в углу комнаты. - Состояние стабильное.        - Стабильно плохое? - уточнил Окумура, отчаянно желавший подняться с коляски и кинуться к Эшу, быть как можно ближе.        - Стабильно никакое, - вздохнул Шин и устремил свой взгляд на японца. - Он давно должен был очнуться. Но... чёрт! Я понятия не имею, какого хрена он не приходит в себя! Эш всегда и со всем справлялся. Он всегда знал, что ему нужно, знал, что без него всё развалится и никогда бы не сдался. Кто угодно, но не Эш.        - Но он жив! И ему не стало хуже.        - Возможно, всё дело именно в этом, - прозвучало слишком уж обреченно из уст Шина. - Ему не с кем воевать, некому мстить. Папа Дино мёртв, банановая рыба не имеет шанса на спасение, а вся верхушка ещё долго будет переваривать случившееся. Эш... просто выдохся. Всё сделал, что хотел и выдохся.        - Этого не может быть! - вскричал Эйджи, крепко сжав кулаки.        - Не может? Как же! - подорвался Шин. - Ты и сам это прекрасно понимаешь, Окумура! Если бы Эш хотел - он бы нашёл врача или набрал кого-то из наших. Но нет! Он пошёл в библиотеку и истекал кровью до отключки! Он не хотел жить, Эйджи! Я боюсь не меньше твоего, но именно в этом причина. Он перестал бороться, вот и всё.        Слова Шина ещё долго стояли в ушах, даже когда тот ушёл, парой реплик перебросившись с Ибэ напоследок. «Возможно, он прав» - сказал после этого фотограф, изучающе глядя через окно на город, освещённый полуденным солнцем. Шуничи переживал, сильно переживал, но не за Эша - за Эйджи. Мальчик слишком сильно изменился, слишком повзрослел для своих двадцати и чересчур многим рискнул. Эйджи понимал его, но в голове, как и в сердце, как и в самой душе, набатом гремело лишь одно имя.        «Эш-Эш-Эш».        Что бы на его месте сделал Эш в такой ситуации? Как поступил бы?        На парне всегда лежал огромный груз ответственности и он достойно его нёс, будь то банда, брат или сам Эйджи - Эш всегда ставил жизнь близких дороже своей. И в их последнюю встречу Эйджи до боли в груди пожалел, что научил друга словам прощания. Как нелепо Линкс пытался произнести это слово, смеясь, подшучивая над Эйджи и как легко произнёс «sayonara», прощаясь с ним в больнице. Да, ему однозначно не стоило учить Эша прощаться, прощаться с ним.        Ворох мыслей, рой надежд, сожалений о несвершившихся мечтах про их совместную поездку в родную Японию и стойкое осознание того, что Эш может так просто сдаться после всего, с чем он столкнулся на своём, пока ещё совсем коротком, жизненном пути - всё это поднимало внутри Эйджи такой ураган эмоций, что тело покалывало словно иголками. Нервная акупунктура.        В его силах слишком малое, но одновременно с тем - очень многое.        - Я должен быть с ним, - чётко произнёс Эйджи.        Ибэ вздохнул, прикрыв глаза. Лицо мужчины перечертила грустная понимающая улыбка.        - Шин сказал, что выпросил у Юэ-Луна разрешение на твоё посещение Эша. Мы можем отправиться туда сейчас же.        Свет в глазах Эйджи говорил лучше прочего - иного выхода нет.

***

       Рядом с Эшем было лучше, было правильно. Эйджи остался один на один с другом, за исключением редких визитов медсестёр. Решение больше не покидать Линкса ни на миг было твёрдым и непоколебимым. Не существовало ничего в мире, кроме совсем ещё молодого парня, почти мальчика, что лежал на больничной кровати с необыкновенно умиротворённым лицом и копной отросших светлых волос, которые Окумура с небывалым трепетом перебирал в руках, поглаживая, и тем самым успокаивая себя.        Вопреки настойчивым попыткам медиков выпроводить Окумуру, он остался с другом на ночь, определив для себя, что спать и нервничать лучше рядом с Эшем, чем где-то вдалеке, где он не сможет так просто держать его за руку и шептать как молитву «возвращайся, пожалуйста». Персонал больницы сливался в одно общее пятно осуждения, непонимания и любопытства к японскому сторожевому псу.        Эйджи долгое время не решался заговорить с Эшем, пускай и очень этого хотел. Нет, он не смущался говорить с другом из-за его бессознательности. Просто слишком редко, по мнению самого японца, он говорил юноше что-то действительно важное, хотел вложить свою душу в слова, как в том письме. Выходило только злосчастное «возвращайся». Как же убого.        Стойкий запах медикаментов уже на следующий день стал привычен и незаметен. От Эша уже совсем не пахло Эшем, не пахло ничем и это пугало. Во время процедур слишком интимного характера Эйджи покидал палату друга, рассудив, что тот, когда очнётся (он обязательно очнётся!), будет смущён, увидь такое Эйджи. Хотя, если смотреть правде в глаза, смущён был бы именно Окумура. Поэтому он всё свободное время выбирался в коридор, где без особых усилий уламывал Шина помочь ему встать на ноги и заново пытаться ходить. Да, поначалу было ужасно, но ведь получилось!        Именно этим он захотел поделиться с Эшем вечером, когда готовился ко сну.        - Сегодня у меня наконец вышло! - радостно начал Эйджи, когда в палате остались лишь они вдвоём, а надзор медсестёр, Ибэ и Шина перенёсся на утро. - Я встал на ноги, получилось немного пройти. Даже не верится! Глупо, правда? В двадцать лет так радоваться тому, что ты ходишь.        Скрестив руки на кушетке рядом с лицом Эша, Эйджи опустил голову на кисти рук и принялся в который раз изучать точёные черты друга, которые за время их знакомства ничуть не приелись и не утратили привлекательности.        - Ты такой красивый, - честно сказал Эйджи, глядя на бледные губы Линкса. - Наверное, тебе это много раз говорили... Прости, я не имею в виду твоё прошлое, не хочу о нём. Но ведь у тебя наверняка было много поклонниц, которые обязательно тебе это говорили. Чёрт, что я несу?        Эйджи уткнулся носом в пропитавшуюся запахом больницы простынь, пытаясь скрыться от Эша, который был без сознания, которому было без разницы, но он - Эйджи - спорол чушь и ему было чертовски стыдно.        - Ты самый прекрасный человек в мире, Эш. Ты ведь и сам знаешь. Или нет? - говорил Окумура куда-то вниз, но достаточно громко, будто его кто-то слушает. Но ведь Эш может слышать? Эйджи видел когда-то по телевизору передачу, где было сказано, что даже в бессознательном состоянии пациенты слышат то, что им говорят. - Ты не только внешне красивый. Ты правда самый потрясающий человек в мире! Как солнце. Его свет ослепляет, если смотреть долго, но без него жить совершенно невозможно. Я бы сказал, что в тебе вообще нет недостатков, но врать не стану. Ты совершенно отвратителен, когда я пытаюсь тебя разбудить. Вот сейчас, как и всегда, ты, наверное, просто издеваешься. Знаешь, ты в этот раз побил мировой рекорд эгоизма. Извини, я понимаю, ты слишком много сделал ради всех нас, особенно ради меня, конечно ты имеешь право побыть эгоистом больше прочих, но... чёрт, Эш, сейчас это слишком! Все так переживают за тебя, что за попытки тебя навестить скоро можно будет брать плату. Даже Кейн приходил, представь себе!        Он снова поднял глаза на Эша, сверкая на умиротворённое лицо распалённым взглядом. Эйджи требовал слишком многого, Эйджи требовал жить.        - Я хочу показать тебе Японию. Много раз говорил тебе об этом и мы с тобой договаривались. Договаривались, Эш, понимаешь? Я никуда не улечу без тебя, пусть даже придётся вот так выкрасть тебя из больницы и насильно проносить в самолёт в качестве багажа. Ты постоянно думаешь, что мне будет без тебя лучше, но моя жизнь никогда не была мне так дорога, как всё это время рядом с тобой. И дело тут не в угрозе, не только в ней, а в том, что благодаря тебе я вообще научился жить и чувствовать жизнь. Она мне дорога. Если бы мы не встретились, я бы просто сидел дома, замкнувшись в себе и переживая былые поражения. Это не жизнь. Я не говорю об опасности. До тебя мой мир был чёрно-белым, с тобой - стал ярким, цветным, насыщенным. Ты даже представить не можешь, насколько ты мне дорог, Эш. Я же сказал, моя душа с тобой. Если тебя не будет, Эш, если ты уйдёшь, то не будет и моей души - она уйдёт за тобой. Живи, обязательно живи! Можешь меня прогнать, если сильно захочешь, но живи! Я без тебя уже... не хочу.        Его сердце в запале слов билось так быстро, громко стучалось в рёбра, не находя выхода наружу. Эйджи с трудом привстал и поцеловал друга в гладкую щеку, на несколько долгих мгновений не отрывая губ от прохладной кожи. Он бы хотел губами коснуться губ Эша, но, даже если забыть о стыде, целовать человека, когда тот не может ответить или послать, Эйджи не хотел.

***

       Эйджи был разбужен первыми рассветными лучами, мазнувшими по палате через неполностью зашторенное окно. Как во времена их совместного проживания, парень сразу же посмотрел на Эша, что выглядел таким родным и уютным в тёплых утренних бликах. Казалось, что стоит лишь подождать некоторое время и тот проснётся.        Решившись на дальнейшие действия по восстановлению умения ходить, Окумура опёрся на кровать, перенося весь вес тела на руки, поднялся и буквально прилип к стене в поиске опоры. Таким образом Эйджи с усилием прошёл до двери и прямо на выходе врезался в Шина.        - Сдурел? - коротко поинтересовался подросток и подхватил японца под руку, помогая удержаться.        - Я в туалет хочу, - буркнул Эйджи, внутренне ликуя подоспевшей поддержке.        - И ты решил туда доползти? - усмехнулся Шин. - Давай доведу, а дальше уже сам.        Полдня Эйджи так и провёл вместе с Шином, совершая короткие променады по коридорам больницы под периодические вопли ругани и смешки приятеля. Тот, в свою очередь, бегал пару раз в магазин за едой и напитками, которые они вдвоём осиливали с завидной скоростью.        Забавы ради, они присоединились к просмотру какой-то многосерийной мыльной оперы, которой развлекали себя в зале стационара пенсионерки. Удостоившись долгого повествования с глубокой сюжетной линией и десятками имён персонажей, Шин нервно хмыкнул и вопросительно посмотрел на японца, что слишком уж воспитанно выслушивал всю эту чушь из уст старушки Ханны, которая от сериала стремительно перешла к рассказу о своих больных ногах, покалывающему сердцу и прочих абсолютно ненужных вещах. А Эйджи кивал, как кивали раньше массово скупаемые собачки на бардачке автомобиля от малейшего движения. По мнению Шина, в Японии слишком уж серьёзно воспринимали почтительное отношение к старшим. Тяжело вздохнув, Шин молча наблюдал за тем, как уже трое старух присело на японские уши, оргазмируя от наличия внимательного слушателя. Эш бы наверняка рассмеялся такой картине, но точно бы чувствовал умиление. Линкс вообще с ума сходил по своему Эйджи, что неоднократно демонстрировал своей чрезмерной опекой, ценил парня больше прочих и готов был жертвовать собой ради одного лишь Окумуры. Шин не мог не признать, что Эйджи был замечательным человеком. Слишком хорошим для них всех, из-за чего всегда выделялся, как случайное пятно отбеливателя выделяется на чёрной ткани. К нему тянулись абсолютно все, пытаясь урвать ниточку света, исходящую от японского паренька, но Эш, без сомнений, наслаждался этим, грелся в тепле Эйджи больше других.        Пока японец ублажал вниманием весь старческий десяток, Шин решил заглянуть в палату Линкса.        Молоденькая медсестра механическими движениями поменяла капельницу с витаминами. Шин отметил про себя, как девушка невольно залюбовалась лицом босса и даже позволила себе бегло поправить выбившуюся прядь светлых волос пациента, думая, что этого никто не видит. Шин хмыкнул, чем заставил девчонку покраснеть и поспешно убраться из палаты. Так то лучше.        - Босс, ты залежался. Скоро твой Эйджи станет геронтофилом, пока ты здесь прохлаждаешься на радость медсестричек. Как ты вообще позволяешь этому милосердному добряку расхаживать по суровой американской земле без твоего присмотра? Ты же понимаешь, что этот придурок никуда от тебя не отойдёт? Нет, точно не понимаешь.        Как и ожидалось, Эш продолжал безмолвно лежать на кровати, не подавая никаких признаков сознания. Шумно вздохнув, китаец развернулся на пятках кроссовок и пошёл к Эйджи. С тем всегда происходила какая-то дикая бредятина, в которую Окумура влипал либо по наивности, либо по незнанию, либо просто из-за зашкаливающей добропорядочности. Шин не удивился бы, начни японец мироточить.        Эйджи пропажу Шина заметил лишь когда подросток вернулся и скрестил руки на груди, наблюдая за потугами Окумуры откреститься вежливостью от навязчивого внимания пожилых собеседниц.        - Нам пора, - не выдержал Шин и, подхватив японца под руки, резко поднял его с дивана.        От прощальных расшаркиваний Эйджи Шин готов был взорваться смехом, но стойко держался, пока не увёл приятеля прочь от болтливой компании.        - Ну ты даёшь! - только и сказал китаец, вдоволь насмеявшись.

***

       День пролетел довольно быстро. Эйджи много, пускай и с трудом, ходил, будто пытаясь нагнать упущенное-утраченное время, просиженное зазря в инвалидной коляске. Шин ушёл к Юэ-Луну, а вместо него навестить Эша решил Макс. Кроме того, ненадолго приходил и Шуничи, захватив с собой периодику и парочку детективных романов на английском, чтобы юноше было чем себя занять. Не прогадал. До отбоя Эйджи настолько зачитался историей, сидя в холле, что очнулся лишь когда на мобильный пришло резко запищавшее сообщение от Ибэ. Фотограф написал, что завтра принесёт свежие газеты и пожелал доброй ночи. Совсем уже Ибэ заигрался в папочку Эйджи, ему даже стало стыдно за искренние попытки мужчины возместить ему «недостающее» родительское внимание. Эйджи иногда скучал по дому и родным, но уже давно был вполне самодостаточным и подобные случаи его смущали. Не секрет, что он чувствовал и вину перед Ибэ за то, что из-за Окумуры он не смог вернуться в Японию.        После долгого сидения на одном месте вставать самостоятельно было трудно, но альтернативы не было. Эйджи добрался до палаты утренним способом - подпирая стены - и обессилено рухнул на свою коляску рядом с постелью Эша, придвигаясь поближе и укладывая подбородок в привычной манере на сложенные около лица друга руки. Рядом с Эшем сердце билось чаще и как-то глубже, чувственнее.        - Я по тебе соскучился, - тихо сказал Эйджи, вглядываясь в лицо Эша. Ему не хватало тёплого взгляда зелёных глаз, лукавых улыбок и колких реплик, которые дарили мягкие губы Линкса. Ему остро не хватало абсолютно всего Эша. - Улей, что ты разворошил, до сих пор гудит. Газеты всё время выдают что-то новенькое. Ты изменил мир. И не удивительно, это же ты. Кстати, Шин сказал, что у тебя до сих пор нет отбоя о медсестёр. Я же говорил, ты очень красив и это замечают все. Но мне недостаточно просто смотреть. Я хочу говорить с тобой, обсуждать что-то, гулять, веселиться, даже ссориться. Я не брошу тебя. Не смогу, да и не хочу. Спокойной ночи, Эш.        Эйджи несмело коснулся губами щеки Линкса и подсел ещё ближе, чтобы иметь возможность читать книгу под тусклое освещение настольной лампы и держать друга за руку одновременно. Сюжет затянул в свой мир глубоко и безвозвратно. Эйджи не заметил, как уснул.