квинтэссенция тепла

«Не влюбись. Не забывай, что у тебя есть я».

— Ты постоянно вникаешь почему-то. Как только у нас контакт какой-то осуществляется, вдруг… — Я то с Тиной рядом отсидел много. До сих пор настроен на Тинины всякие штучечки, — замечает Потап, довольно улыбаясь. —То есть, это ревность какая-то? — Не-еет, причем здесь ревность? Да! Вопросы с каждым разом всё больше и больше выводят из себя; хочется заткнуть нахального Балана, забрать Тину куда подальше от этих пытливых глаз и уйти. Он поворачивает голову, устремляя свой взгляд на виновницу бессонных ночей и новых песен, пытается заглянуть внутрь неё, прочесть по смеху ответ. Ничего. Ни черта. Ни намёка на что-либо. Стиснув ладонь в кулак, закрывает глаза. Молдаванин раздражает сегодня больше обычного. «Мудак», — слово, не выходящее из головы которую неделю. А она улыбается, смеётся, как когда-то ему. Хочется встать и выйти. Тина, будто бы не замечая присутствующую немую обиду, обнимает. «Какая же она хрустальная, моя куколка, моя малышка. Худенькая, маленькая, красивенькая девочка. В холодном павильоне в летнем платьишке замерзает и от этого становится ещё милее. Знала бы ты… Знала бы…» Когда они перешли грань? Когда невинный, телевизионный флирт вышел за границы разума, здравого ума, чувств, всего…?

***

Сегодняшняя репетиция, морально сложная, отнимала последние силы певицы. Спустившись на пол по стене, едва закрылись двери внутри гримёрки, Кароль тяжело вздохнула. «Чёрт». Взгляд наткнулся на подаренную Даном «клумбу». Цветы, по своему предназначению, должны приносить радость, но сейчас вызывали только отвращение. Резко стало противно от этого наигранного чувства и его местами чересчур открытого флирта. «Да сколько можно уже? Неужели непонятно с первого раза? Ещё эти слова Потапа про ревность. Сценарий-сценарием, но ведь нужно проявлять хотя бы малость уважения», — мысли прервал глухой стук в двери, — «Как же я хочу домой. Тишины. И Его». В глазах заблестели слёзы, которые девушка попыталась смахнуть, и в этот же момент зашёл Алексей. — Потап? — Прости… Я увидел свет, ты не ответила, подумал, вдруг что-то случилось… Тина медленно покачала головой, рассматривая лицо, будто бы впервые видела продюсера, который, в свою очередь, отчего-то смутился. Но будучи сильно уставшей, она не заметила его робости. — Проходи, не выгонять же тебя. — О, спасибо, великая Тина Григорьевна, за такую честь! Его глаза смеялись. Ни капли следа от того взволнованного и смущённого, словно его застали за чем-то неподобающим, мужчины. — Ото дурне. Заливистый смех. Легонько стукнув медведя в плечо, она хохотала. А он молчал. Стоял весь такой серьёзный из себя, вглядывался в маленькие, едва заметные, морщинки у глаз, образующиеся от неподдельного смеха. Грудной вздох. Тина резко замолчала. Тяжело. Тяжело дышать. Платье, ставшее разом неудобным, стискивало грудную клетку, не давай вдохнуть кислород. Его глаза бегали по её лицу, исследовали его. Лук со стрелами, внезапно возникший в голове, не хотел теперь исчезать. Тетива натянулась, целясь прямо в сердце мужчины. — Ты… чего? В яблочко. Не дав женщине договорить, он резко сократил расстояние, руки сразу же легли на талию, нежно прижимая к себе. Как хрусталь — только бы не сломать. «Вишня», — пронеслось в голове. Вкус спелой вишни, который ещё не раз будет чувствовать Лёша, едва наступит ночь, едва закроет он глаза, вобрал в себя остатки разума. — Прекрати. Раз — и сердце в пятки. Её глаза — стекло, ранящее своей идеальной поверхностью и непонятно откуда появившейся за секунду пустотой. — Уходи. Два — она опускает взгляд, стараясь не смотреть на него. На ресницах собираются солёные капли, готовые утопить в себе. — Пожалуйста. Он смотрит в её глаза, пытаясь отыскать ответ на все волнующие душу вопросы. Три — веки закрылись. Из последних сил Тина пытается скрыть дрожь в своём теле. И уходит. Он уходит. Так неслышно, что кажется, его здесь и не было вообще. Больной плод фантазии и одиночества. Становится слишком холодно без рук. И горячо. И душно. Одновременно. Никак. А в воздухе немой вопрос: «Что же ты наделал?»