Я твой ошейник

      Вы помните себя в семнадцать лет? Помните то, какими вы были, находясь на рубеже своего совершеннолетия? Какие мысли обитали в вашей свободолюбивой голове, управляя покорным сердцем? Помните, как представляли себя через пять, семь, десять лет? Как думали, что для вас открыто столько возможностей впереди, столько шансов на что-то большее?       Помните?       Должно быть, вы думаете, что все подростки в этом возрасте такие. Ветреные и посредственные, слишком наивные, по самые уши воодушевленные такой самостоятельной взрослой жизнью впереди.       Да, отчасти, большинство именно такие, но разве Элизабет Купер большинство? Ох, поверьте, это совсем не так.       Она была белой вороной в этой суете своих сверстников. Точнее сказать — черной среди белизны обыкновения.       Бетти никогда не была из тех, кто сначала играет в куклы и ведет личные дневники, плавно перерастая в тот период, где ты влипаешь в эту противную жижу вечных сплетен и влюбленностей в своих одноклассников, похорошевших за прошедшее лето. Период постоянных разговоров в женских раздевалках о том, кто кому нравится, кто себе в лифчик сует вату и кто уже на пути такого таинственного, но очень интересного действа, как секс.       Закатывая глаза, Купер бежала прочь, подавляя рвотные позывы, когда слышала хоть малейшие намеки на подобные разговоры в окружении ее «крутых» одноклассниц.       Она всегда была другой, не вписывающейся в свое окружение.       В младших классах ее конечно же задирали, дергая за длинные золотистые косички, крича примитивные дразнилки, которые не вызывали у Бетти никаких эмоций. Ей всегда было плевать на мнения окружающих, что было и осталось лучшим ее качеством.       Годами позже, все ограничивалось лишь показушными перешептываниями за ее спиной с особым выделением приевшегося «странная», из-за чего Купер лишь поплотнее вставляла наушники в уши, дальше рисуя свой собственный мир на листках почти полностью изрисованного альбома, все больше забивая на реальный.       Ее жизнь была размеренной и ничем не примечательной, ограничивающейся многочисленными книгами в ее маленькой комнатушке, которые занимали около девяноста процентов комнаты пополам с заполонившими все рисунками. Остальные десять она потратила на небольшой уютный уголок, который представлял из себя три замызганные подушки на полу и новогодняя гирлянда на стене, висевшая там еще до рождения Бетти.       Жизнь шла своим чередом, не отвлекаясь на какую-то вычурность или излишние эмоции, плавно перетекая из одного дня в другой ровно пятнадцать лет.       До одного момента.       Нашумевшее на весь маленький городок жестокое убийство, виновником которого стал некогда мирный житель Гарольд Купер, простодушный редактор местной газеты и приличный семьянин.       Уже видите эти громкие заголовки в газетах и в новостных пабликах?       А видите ли вы глаза пятнадцатилетней Бетти Купер в тот момент?       Боюсь, что нет.       Ведь и без того малочувствительная девочка стала совершенно бесчувственной в одно мгновение. По щелчку пальцев. В миг подростковое сердечко окаменело, покрываясь толстой скорлупой, как броней от всего внешнего мира, не желая больше принимать и без того гадкую действительность.       Элизабет настолько закрылась в себе, что даже родная мать не могла достучаться до отчужденного разума своей дочурки. И не имея должной поддержки, Элис Купер сошла с ума, пожираясь мрачными демонами своих психологических отклонений. Спустя пару месяцев после шумного события, ее упекли в госпиталь для душевнобольных, закрывая навсегда двери в нормальный мир.       «Что же теперь с Бетти?» — спросите вы.       «Со мной все отлично», — ответила бы сама Купер, затягиваясь крепким Marlboro под ярые закатывания темно-зеленых глаз и ковыряя добротным каблуком потертых берц сырую землю.       «Непрошибаемая Бет», как с недавних пор нарекли нашу стальную леди, совершенно безмятежно пережила все нападки со стороны своих одноклассников-дебилов, постоянно тыкающих в нее пальцами с громкими возгласами по типу «отродье убийцы», если не еще чего похуже. Но немые средние пальцы всегда летели в ответ за пышную пшеничную копну, следуя за гордой осанкой, с которой она двигалась большими шагами по людным коридорам ненавистного Ривердейл-Хай.       Да, именно такой стала прежде тихая умничка Бетти, с извечно тугим светлым хвостиком на макушке и с обтрепанными альбомами в охапке, в которых хранилась вся ее жизнь.       Но сейчас, стянутый прилизанный хвостик заменили густые вьющиеся пряди ниже лопаток, вальяжно спадающие на претензионно вздымающуюся грудь; черное кольцо в носу заменило аккуратные сережки-гвоздики в ушках, а пачка красных Marlboro дорогие сердцу альбомы.       «Должно быть, она все так же одна?»       О, дорогой читатель, это было бы слишком предсказуемо для такой, как Элизабет.