Автор своей жизни

Дом Мина пах кофе и бумагой — этот запах въелся в деревянные балки, в шершавые страницы блокнотов, разбросанных по всей гостиной, в саму суть этого места. За окнами — море, сегодня оно было серым, под стать небу, и волны лениво накатывали на берег, будто тоже не выспались. Юнги не спал. Опять. Он сидел на полу, скрестив ноги, перед ним — журнальный столик, заваленный исписанными листами. Ынби возился рядом, на мягком пледе — том самом, который Чон так и не забрал. Плед пах альфой: перец, кориандр, едва уловимый шоколад. Мин убеждал себя, что не замечает этого. Врал, конечно. Но врать себе он умел виртуозно — годами отточенный навык. — Па-па, — Ынби требовательно постучал деревянным кубиком по колену омеги. — Держи. Юнги моргнул, выныривая из своих мыслей — очередной сюжетный тупик, чтоб его, — и принял кубик с той торжественностью, которой маленький альфа, видимо, и добивался. — Благодарю, — серьёзно сказал он, склоняя голову. — Это невероятно ценный вклад в мой творческий процесс. Ынби, не поняв ни слова, довольно заулыбался и потянулся за следующим кубиком. Творческий процесс буксовал. Мин откинулся на спину, прямо на пол, и уставился в потолок. Там, по балке, медленно ползла какая-то букашка. Тоже, наверное, не выспалась. — Знаешь, Ынби, — заговорил он, не меняя позы, — твой папа — дурак. — Ду-ак, — радостно согласился ребёнок, стуча кубиком о кубик. — Именно. Согласился на экранизацию, хотя клялся себе, что никогда. Пустил в дом чужих людей. Дал менеджеру себя уговорить. И, — он прикрыл глаза, — не может перестать думать об одном альфе, от которого пахнет так, будто ты зашёл в кондитерскую, где только что испекли брауни, а бариста пролил на стойку перец. Ынби, потеряв интерес к кубикам, подполз к отцу и улёгся на него сверху, устраиваясь на груди. Тепло. Тяжело. Правильно. — Па-па, — уже сонно пробормотал он. — Спи, — Юнги положил ладонь на маленькую спину. — Через полчаса придёт дядя Хосок, и ты ему всё расскажешь. Он любит, когда ты с ним разговариваешь. Язык высовываешь, пузыри пускаешь — он тает. Ынби не ответил — уже сопел. Мин позволил себе ещё пять минут. Просто лежать, дышать, чувствовать тёплую тяжесть сына на груди и запах альфы от пледа — он теперь всегда держал его рядом, когда работал, и это, возможно, было тревожным звоночком, но омега решил проигнорировать его, как и многое другое. Через пять минут он осторожно переложил Ынби в его манеж — переносную колыбель, стоявшую тут же, в гостиной, — укрыл пледом и, размяв затёкшие плечи, поплёлся на кухню за второй кружкой кофе. К приходу Хосока Юнги успел: принять душ (почти холодный, чтобы взбодриться), переодеться в домашние брюки и свободную рубашку, заварить свежий кофе, разложить на столе бумаги — сценарий Намджуна, его собственные заметки на полях, пометки цветом: красный — «убьёт атмосферу», жёлтый — «обсуждаемо», зелёный — «неожиданно хорошо, но я не признаю это вслух». Зелёных пометок было подозрительно много. Звонок в дверь раздался ровно в два — Хосок был патологически пунктуален. — Шу, открывай! У меня руки заняты! Юнги распахнул дверь и тут же получил в лицо запах лета — сладкая вата, морской бриз, прогретый песок — и объёмный бумажный пакет, который Хосок сунул ему в руки. — Пончики. Свежие. Только не говори, что ты опять не завтракал. — Я пил кофе. — Кофе — не завтрак, — Хосок уже скинул обувь и целеустремлённо направился в гостиную. — Где мой любимый племянник? — Спит. — Разбудим! — жизнерадостно объявил Хосок и склонился над манежем. — Ынби-я, сокровище моё, просыпайся, дядя Хоби принёс пончики. Ынби завозился, приоткрыл один глаз, второй и, узнав посетителя, тут же расплылся в улыбке. — О! — сказал он, что, видимо, означало «дядя Хоби». — Вот именно, «О!», — передразнил Хосок, подхватывая ребёнка на руки. — Твой папа совсем о тебе не заботится. Кормит кофе, заставляет слушать его новый трек. Ужасный человек. Я забираю тебя себе. — Валяй, — буркнул Юнги из кухни, раскладывая пончики на тарелку. — Только учти: у него режутся зубы, он орёт по ночам и какает исключительно в тот момент, когда ты надел чистую рубашку. — Я справлюсь! — Хосок уже устроился на диване, посадив Ынби на колени. — Правда, малыш? Мы с тобой отлично поладим. Дядя Хоби будет тебя баловать, а папа Шу пусть завидует. Юнги вошёл в гостиную с тарелкой пончиков и двумя кружками кофе, поставил всё на столик и опустился в кресло напротив, поджав ноги под себя. — Ты ему конфету дашь — я тебя убью. — Не дам, — отмахнулся Хосок. — Я ответственный взрослый. — Ответственный взрослый, который вчера напился с продюсерами и звонил мне в три ночи, чтобы обсудить цвет обложки для нового тиража. — Бирюзовый! — тут же вскинулся Хосок. — Это принципиально! Они замолчали. Ынби сосредоточенно ковырял пальцем пуговицу на рубашке Хосока, издавая тихие, довольные звуки. За окном ветер гнал по небу тяжёлые облака, море становилось всё темнее, обещая дождь. — Ты как? — спросил Хосок уже другим тоном — серьёзным, без дурашливости. — Выглядишь… — Как дерьмо, — закончил за него Юнги. — Знаю. Не спал. — Книга? — Книга. Сценарий. Ынби. Мысли. — Он отпил кофе. — В основном мысли. — О ком? — Хосок даже не пытался притвориться, что не понимает. — О том альфе из книжного? Который на тебя так смотрел, будто ты — первое издание подписанного Кинга? — Я не первое издание. — Не прибедняйся. Ты — Suga. Твои книги скупают сотнями тысяч. Ты — личность. — Личность с выцветающей меткой, — негромко сказал Юнги, глядя в окно. — С ребёнком на руках. С бывшим мужем, который появляется на пороге без приглашения. С головными болями и зависимостью от кофеина. Охуенный улов, Хосок. Хосок переложил Ынби на диван рядом с собой, обложив подушками, чтобы не свалился, и подался вперёд, опираясь локтями на колени. — Послушай меня, Шу. Ты — лучший человек, которого я знаю. Ты прошёл через ад, выкарабкался и вырастил потрясающего ребёнка один. Один, слышишь? Ты имеешь право на счастье. На нормального альфу, который будет не разрушать твою жизнь, а строить. Который будет выпроваживать Тэхёна за дверь, а не ждать, пока ты сам с этим разберёшься. Юнги молчал. — Ынби нужен отец, — продолжил Хосок мягче, но настойчивее. — Альфа, которого он будет уважать, с которого будет брать пример. Ты отличный папа, Шу, но ты не альфа. И я не альфа. А мальчику нужна мужская фигура в жизни. — У него есть ты. И Намджун, кажется, уже почти стал частью семьи, судя по тому, как ты на него смотрел в ресторане. Это была низкая, но эффективная контратака. Хосок залился краской до корней волос. — Мы говорим о тебе! Не переводи стрелки. — Я просто заметил, что ты носишь его толстовку, — Юнги указал подбородком на явно мужскую, явно альфью вещь, которая была велика Хосоку на пару размеров. — Или это мода такая? — Это… — Хосок смешался. — Он забыл её в ресторане. Я верну. — Конечно, — Юнги отсалютовал ему кружкой. — Не сомневаюсь. Звонок в дверь прервал их пикировку. Ынби подпрыгнул на диване и издал требовательный вопль — то ли испугался, то ли возмутился, что прервали его игру с пуговицей. — Лёгок на помине, — пробормотал Юнги, поднимаясь. — Сиди. Я открою. Он подошёл к двери, бросил быстрый взгляд в зеркало в прихожей — волосы торчат, под глазами тени, рубашка мятая — и решил, что ему плевать. Ну, или он хотел, чтобы ему было плевать. Получалось пока не очень. Дверь открылась, и на пороге возникли двое: Ким Намджун с его неизменной ямочкой на щеке, когда он улыбался — а улыбался он сейчас, потому что, видимо, за дверью его ждал Хосок, — и Чон Чонгук, чей запах ударил в нос мгновенно: молотый перец, раздражающий слизистую, кориандр — взбудораженность, корица — спокойствие, и этот чёртов шоколад, от которого хотелось зажмуриться и вдохнуть глубже. Юнги не зажмурился. Почти. — Вы рано, — сказал он вместо приветствия. — Мы привезли кое-что, — Намджун приподнял объёмный пакет. — Вернее, Хосок сказал, что вы с Ынби любите мандарины, а по пути нам попался отличный фруктовый рынок, и… мы, кажется, купили слишком много. — И ещё это, — Чонгук вытащил из-за спины вторую руку, в которой держал небольшой, но явно тяжёлый пакет. — Кофе. Зёрна. Я не знал, какой вы предпочитаете, поэтому взял три разных сорта. Продавец сказал, что этот — с карамельными нотками, этот — с кислинкой, а этот — максимально крепкий, чтоб глаза открывались сами. Он говорил быстро, чуть сбивчиво, и смотрел на Юнги так, будто ожидал вердикта. Оправдает ли его подарок ожидания? Достоин ли он? Мин почувствовал, как уголок его губ дёрнулся вверх помимо воли, и подавил улыбку усилием воли. — Спасибо. Проходите. Альфы вошли в дом, и Юнги заметил, как они оба — почти синхронно, забавно — оглядывают пространство. Гостиная с её деревянными балками и огромным окном на море, стеллажи с книгами, занимающие целую стену, манеж в углу, разбросанные игрушки, кипа бумаг на журнальном столике, кружки с кофе, пончики. Пахло деревом, солью, бумагой и — теперь — мандаринами. — У вас потрясающе, — выдохнул Намджун. — Это же прямо… дом писателя. Настоящий. С видом на море. — Я слышал шум волн, когда подходил к двери, — добавил Чонгук. Его взгляд задержался на манеже, где Ынби уже стоял, вцепившись в бортик, и с любопытством разглядывал гостей. — И… это… Он замолчал. Его ноздри чуть расширились — Юнги заметил это, чёртов альфа его обнюхивал, — и Чонгук слегка пошатнулся, будто его ударило под дых. Запах Юнги. Цитрусовый микс: резкий грейпфрут, душистый лимон, сочный апельсин, свежесть лайма и нота мандарина — праздника, нового года, чего-то, что обещает чудо. И поверх всего этого — молоко. Запах омеги-родителя, кормящего или недавно кормившего, запах, который въедается в кожу, в одежду, в дом. Тёплый. Родной. Сводящий с ума. Чонгук сглотнул. — У вас… — он запнулся, пытаясь подобрать слова, — здесь очень вкусно пахнет. Цитрусом. И морем. И… — Кофе, — подсказал Юнги с каменным лицом. — Я только что заварил. Будете? — Да, — ответил Чонгук слишком быстро. — То есть — да, спасибо. Намджун, который уже успел подойти к дивану и теперь обменивался с Хосоком тёплыми, чуть затянутыми рукопожатиями, бросил на друга понимающий взгляд и едва заметно покачал головой. «Соберись, ребёнок», — говорил этот взгляд. Чонгук собрался. Насколько мог. — Мы, кстати, не только с фруктами и кофе, — Намджун выложил на стол папку. — Я переработал сценарий. Учёл все твои заметки, Юнги-ши. Особенно по сцене на мосту — ты был прав, первоначальный диалог там слишком плоский. Я переписал его с учётом той главы, которую ты выделил как ключевую. — Дай посмотрю, — Юнги взял папку, пробежал глазами первые строчки. Хосок тем временем уже всучил Намджуну кружку с кофе и пончик — «Ты слишком худой, ешь давай», — а Чонгук присел на корточки рядом с манежем и теперь осторожно, кончиком пальца, пожимал протянутую ему ладошку Ынби. — Привет, — тихо сказал альфа. — Меня зовут Чонгук. Ты, наверное, Ынби, да? Ынби сжал чужой палец всей пятернёй — хватка у маленького альфы была неожиданно крепкой — и требовательно потянул к себе, явно намереваясь попробовать гостя на зуб. — Эй, нет, — Чонгук тихо рассмеялся, — я невкусный. Честно. Лучше смотри, что у меня есть. Он вытащил из кармана маленькую мягкую игрушку — плюшевого зайца с нелепо длинными ушами. Видимо, заготовил заранее. Ынби немедленно забыл о пальце и потянулся к зайцу. — Ты принёс игрушку моему сыну, — раздался над ним голос Юнги. В интонации — ни одобрения, ни осуждения, чистая констатация факта. Чонгук поднял голову. Омега стоял над ним, с папкой в одной руке и кружкой кофе в другой, и смотрел сверху вниз с тем самым выражением лица, которое Чон уже видел в библиотеке — спокойное, чуть отстранённое, с едва уловимой искоркой во взгляде, которая могла быть как насмешкой, так и любопытством. — Я… да, — признался Чонгук. — Увидел в магазине. Вспомнил, что у вас маленький сын. Решил, что заяц — это безопасный вариант. Не шумит, не мигает, батареек не требует. — Вы продуманный человек, Чон Чонгук. — Я книжник, — ответил альфа, поднимаясь с колен. — Мы такие. Всё анализируем, раскладываем по полочкам. — Кроме тех случаев, когда речь о комиксах, — вставил Намджун с дивана, и Хосок рядом с ним прыснул. — Эй! — Комиксы? — Юнги вопросительно изогнул бровь. — Вы любите комиксы? — Люблю, — с вызовом сказал Чонгук. — Это тоже литература. Иногда — гораздо глубже, чем романы без картинок. — Я люблю истории про Бэтмена, — нейтрально произнёс Юнги и, развернувшись, направился к столу с бумагами. Чонгук застыл на месте. Потом перевёл ошалевший взгляд на Намджуна, но тот лишь пожал плечами, мол, «я тебе говорил». Хосок, пряча улыбку в кружку, наблюдал за этой немой сценой с видом зрителя, который купил билет в первый ряд на лучшую дораму сезона. — Так, — Юнги опустился в кресло, раскладывая бумаги на коленях, — по делу. Намджун-ши, сценарий. Сцена на мосту стала лучше, но переход к следующей главе всё ещё провисает. Ты срезаешь внутренний монолог героя слишком резко. — Я думал оставить его для экранной версии, — Намджун тут же подобрался, переключаясь в рабочий режим, — но он слишком длинный. Зритель заскучает. — Зритель заскучает, если ты дашь ему пустую картинку без смысла. Монолог можно сократить, но не выбрасывать. Оставь три ключевые фразы — вот эти, смотри, — он протянул сценарий, указывая на пометки красным. — Они несут всю смысловую нагрузку. Остальное — вода. Но эти три — суть. Намджун пробежал глазами заметки и медленно кивнул: — Ты прав. Я пытался угодить и тем, и этим. А надо было довериться твоему тексту. — Именно, — Юнги отпил кофе. — Это я и пытаюсь тебе сказать с самой первой встречи. — Он всегда такой? — шёпотом спросил Чонгук у Хосока, пока старшие были заняты обсуждением. — Всегда, — шёпотом же ответил Хосок. — Но ты ему нравишься. — С чего ты взял? — Он с тобой разговаривает. И не язвит. Почти. Для Шу это — высшая степень симпатии. Чонгук перевёл взгляд на Юнги. Тот, склонившись над сценарием, хмурился, покусывал колпачок ручки и был, наверное, самым красивым существом, которое Чон когда-либо видел. Запах цитрусов, смешанный с молоком, всё ещё кружил голову. Ынби на руках у Хосока радостно грыз плюшевого зайца за ухо. — Мы привезли кое-что ещё, — вдруг сказал Чонгук, вспомнив. Он полез в пакет и вытащил коробку, перевязанную бечёвкой. — Это вам. От меня. Юнги поднял взгляд. В его глазах мелькнуло удивление. — Что это? — Откройте. Мин принял коробку, осторожно развязал бечёвку, приподнял крышку. Внутри, в гнезде из папиросной бумаги, лежал ежедневник в тёмно-синей тканевой обложке с серебряным тиснением. И ручка — перьевая, с широким пером и чернильницей в комплекте. — Вы говорили, что предпочитаете писать от руки, — тихо сказал Чонгук. — Что мысль не успевает ускользнуть из пальцев. Я подумал, что хорошая ручка может… помочь. Или нет. Я не писатель. Я не знаю. Просто… — Чон Чонгук, — перебил его Юнги. Голос его звучал ровно, но пальцы, касавшиеся обложки ежедневника, чуть подрагивали. — Это очень дорогой подарок. — Я хотел сделать вам приятно. — Почему? Вопрос был поставлен в лоб. Без увиливаний. Юнги смотрел прямо, и его тёмные глаза были всё теми же — глубокими, бездонными, с цепью на границе зрачка. Чонгук выдержал взгляд. — Потому что я прочитал «The Last», — сказал он. — А потом «Tomorrow». А потом понял, кто вы. И я… я просто хочу, чтобы вы знали: ваши слова имеют значение. Для многих людей. И для меня. В гостиной повисла тишина. Даже Ынби перестал грызть зайца. Намджун замер с папкой в руках, Хосок — с кружкой у рта. Юнги опустил взгляд на ежедневник. — Вы прочитали «The Last», — повторил он. — И поняли. — Да. — И не побоялись прийти. — Нет. Омега отложил ежедневник в сторону — бережно, очень бережно — и встал с кресла. — Я заварю свежий кофе, — сказал он. — Из тех зёрен, что вы принесли. А вы пока… — он запнулся, подбирая слова, и закончил почти неслышно: — Спасибо. За подарок. И ушёл на кухню, оставив за собой шлейф цитрусового запаха и молочной ноты. Чонгук выдохнул только тогда, когда его шаги стихли. — Ты справился, — одобрительно сказал Хосок, поднимая кружку в шутливом тосте. — Я бы даже сказал — почти идеально. — Почти? — нервно переспросил Чонгук. — Ну, — Хосок покосился на дверь кухни, откуда доносился звук льющейся воды и звяканье турки, — он не выгнал тебя из дома. Для Шу это практически предложение руки и сердца. Намджун тихо рассмеялся, а Чонгук уронил голову на сложенные на столе руки и глухо простонал. Ынби, сидя на коленях у Хосока, радостно замахал зайцем и выдал длинную, восторженную тираду на своём младенческом языке. Кажется, он был полностью согласен с дядей Хоби. Дождь, наконец, начался — за окном забарабанили первые капли, наполняя дом новым звуком. Море стало совсем тёмным, небо — низким и тяжёлым, но здесь, внутри, горел тёплый свет, пахло кофе и мандаринами, и четверо взрослых людей — и один маленький альфа с плюшевым зайцем — сидели за одним столом, и это было началом чего-то, чему никто из них пока не мог подобрать названия.