Песок, взлетевший вверх

Сон мой тревожный, странный, с утренней дымкой тает. И на воспоминаньях будто лежит печать - Но заживают раны, медленно боль стихает. Я забываю что-то. Что - не желал бы знать. В колбе часов песчинки вверх улетают, вьются Легким туманом рыжим, время остановив. Кто-то шепнул с улыбкой: "Значит, пора проснуться. Значит, переиграем. Значит, живи. Живи."

Иная реальность, иная паутина событий, чей узор кардинально изменился с перестановкой всего одной нити. Иная жизнь, иные шрамы — появившиеся у одного, никогда не нанесенные другому. «Синко Льягас» задержался в пути. Он открыл огонь по форту Бриджтауна часом позже. *** Грохот пушечных выстрелов не сразу вызвал к жизни хоть какую-то связную мысль у истерзанного ирландского врача, закованного в колодки под палящим солнцем тропиков. Собственное хриплое дыхание, шум крови в ушах и пожирающая рассудок боль отгородили его от реальности, как железные прутья тюремной решетки. Единственное, чему он мог порадоваться с горьким оскалом вместо усмешки — ни разу за время экзекуции он не доставил кровожадной скотине, каким-то нелепым образом оказавшейся командиром барбадосской милиции, удовольствия слышать его крик. Искусанные губы почти онемели и лишь добавляли железисто-солоноватый мучительный привкус изводившей его жажде. Прикованный в паре шагов от него Джереми беспокойно метался в колодках, удваивая свои страдания — лихорадочный жар, кровопотеря и перегрев убивали юношу, и Блад не в силах был хоть чем-то помочь тому. Даже те немногие слова утешения, что он мог найти, не достигли бы слуха страдальца. Ирландец клял себя за то, что не сумел защитить своего юного друга, который верил в него больше чем в Провидение. Что ж... по крайней мере, он попытался. И тот шанс, на который он все поставил и проиграл, все же стоил того, чтобы расплатиться собственной жизнью за поражение. Закаленный в боях и походах, проживший скорее жизнь авантюриста, нежели мирного лекаря, Питер Блад оказался теперь в ловушке собственного тела, слишком здорового и сильного, чтобы согласиться на милосердно быструю смерть или хотя бы обморок и забвение от боли. Убийственная жара и прожигающие лучи солнца отнимали его жизнь постепенно, пока та цеплялась за свое хрупкое плотское пристанище с отчаянием утопающего среди обломков кораблекрушения. Он мог бы ускорить конец, постаравшись вскрыть запекшиеся на спине раны и дать ток крови, но что-то не позволяло ему своими руками приблизить этот миг позорной капитуляции. Надежда? Нет. Сейчас, после крушения их последнего шанса на свободу, он не надеялся ни на что. И все же... Выстрелы. Артиллерийская канонада. Знакомый звук яростной схватки, сквозь которую он прорывался когда-то под командованием де Ритёра — теперь казалось, что то было в иной жизни, в которой он был еще свободным человеком, способным сражаться за то, что он считал верным. Он пытался сопротивляться и в плену, и в рабстве, и теперь, в шаге от помешательства и гибели. И вначале ему почудилось, что помутившийся рассудок шутит с ним, оживляя это безмолвное сражение звуками морской баталии. Но затем ему хватило сил приподнять голову и окинуть болезненным взглядом бухту, где окутанный клубами дыма алый корабль медленно продвигался к берегу. Это зрелище было настолько неправдоподобно, точно большое боевое судно было миражом в тумане, куском вчерашнего закатного неба, вырванным с горизонта и оказавшемся в Карлайлской бухте, чтобы попрощаться с гибнущим ирландцем. Господи боже, пронеслось в его голове, да ведь он обстреливает форт. Иллюзия развеялась, обнажив для опытного военного истинное положение вещей. Его живой ум, из последних сил сопротивлявшийся боли, вцепился в это осознание, в реальность происходящего. Однако, волнение и резкий рывок, с которым Блад попытался выкрутиться в своих оковах и увидеть картину боя, довершили работу его палачей. В глазах у него потемнело, и последним, что он успел разглядеть за сгущающейся багровой пеленой, был развевающийся на грот-мачте ало-золотой флаг. Затем голова его безвольно поникла, и ирландец с едва слышным сдавленным стоном обмяк в колодках, лишенный сознания. Он выныривал из забытья на короткие мгновения, как пловец, на секунду подброшенный на гребне волны и уходящий затем в пучину. Пальба, отрывистые крики вдалеке, мертвенная тишина рядом — все это вспыхивало и гасло в его разуме, не оставляя отчетливого следа. Единственное, что он мог осознавать, спустя много часов таких погружений — в какой-то миг солнце уже не жгло и не слепило глаза. Было сумеречно и прохладно, и слух его потревожили раздающиеся все ближе голоса — несколько человек перекликались между собой, приближаясь к месту истязаний. И кем бы они ни были, они точно не могли причинить ему большего зла — даже если бы убили на месте Блад попытался крикнуть, позвать на помощь, но с пересохших изорванных губ срывался лишь хрип. Усилие, потребовавшееся, чтобы издать хоть какой-то звук, едва не подрубило его вновь, лишая последнего пути к спасению, но по счастью, его уже услышали. Кто-то бежал к нему, продираясь сквозь заросли сухой травы, выбираясь на открытое место со стороны города. По земле заметались отсветы горящего факела, голоса звучали уже совсем рядом, сливаясь в неразборчивый гул для ирландца, близкого к новому обмороку. А затем кто-то осторожно приподнял его голову, отводя спутанные черные волосы с изможденного лица пленника, у которого уже не хватало сил открыть глаза. - El doctor! - изумленное восклицание на испанском отчего-то показалось ему смутно знакомым, но гаснущее сознание не могло дать ответ, почему. - Maldito infierno! Треклятые псы... - Это он? Он жив, или... - второй, заговоривший по-кастильски, стоял где-то рядом, переводя дыхание после крутого и быстрого подъема. Отстраненность удушающим покровом стянула израненного врача, точно в кошмарном сне, когда не выходит пошевелиться даже ради спасения собственной жизни. - Жив. Он дышит. Я сейчас... дай флягу. И прострели этот чертов замок! Вода. Сначала несколько капель, затем прохладная пресная струйка, текущая по лицу, которое чьи-то загрубевшие руки омывали с неожиданной бережностью. А потом к губам Блада поднесли фляжку, и он припал к ней последним волевым усилием, жадными глотками вбирая воду в иссушенное горло, едва не захлебываясь после теплового удара. Резкий звук пистолетного выстрела донесся до него точно издалека, из наползающего черного тумана, - как и скрип неохотно размыкающихся колодок. - Что со вторым? Его сможем вытащить? - Этому уже не поможешь, нет смысла тратить пулю. Парень мертв. Повезло твоему доктору, что дожил... и что ты нас переполошил в разгар веселья, - ядовито вставил собеседник. - Что с ним теперь делать? - Отнесем его в город. Если осторожно, то он выдержит дорогу. Я разыщу Эспиносу, и тогда... - услышать, как решается его участь, ирландцу не пришлось. Подбирающаяся мгла окутала его вновь, и он провалился в эту темноту, как срывается с обрыва человек, чьи руки ослабли и не в силах больше цепляться за крошащийся камень. Мрак схлынул на считанные минуты, затерянные в пространстве и времени. Он не отдавал себе отчета в происходившем — замутненный пережитой агонией разум лишь машинально собирал те крупицы смысла, что еще был способен уловить. На сей раз то был скрип дерева и мягкий плеск воды, и несильная качка, и полузабытая смесь запахов — просоленная древесина, пороховая дымка, свежий ветер ночного моря. Его везут на лодке. Ни одна разумная мысль не способна пояснить, куда и зачем. Новый приступ боли швырнул его в забытье, когда его подняли со дна шлюпки. Несколько пар сильных рук оторвали его измученное тело от деревянного настила, и затем острые когти исступленной муки выдрали лоскут реальности, позволив ему возвратиться из беспамятства, когда хватка чужих ладоней уже давно разомкнулась. Что-то осторожно прикасалось к его рассеченной спине, где-то неподалеку, словно за тонкой стеной, слышалась яростная ругань, и ускользающий в спасительный бесчувственный покой рассудок Блада еще успел пожелать неведомым спорщикам оценить преимущества тишины. А затем он очнулся. И на сей раз возвращение в чувство не было кратковременным промежутком между черными провалами в его измученной памяти. Он лежал на койке, превосходившей своей мягкостью любое место ночлега, что выпадало ему со дня его ареста в предместье Бриджуотера. Приходя в себя и пытаясь пошевелиться, Блад тут же отказался от поспешных движений — его руки и спина отозвались жуткой болью, заставившей его уткнуться лицом в ткань своей постели, чтобы подавить вскрик. Но насколько он мог судить, большего вреда за время его обморока ему не причинили. Напротив, кто-то позаботился о том, чтобы перебинтовать его израненные колодками запястья и, судя по ощущениям, наложить повязки и на рассеченную спину. Что бы ни стряслось с ним за то время, пока он был в беспамятстве, он оказался в руках людей, которые вызволили его из оков и лечили. Обрывки воспоминаний постепенно складывались в единую картину, из-за недостающих фрагментов напоминающую изъеденный молью гобелен. Корабль. Мощный военный корабль в Карлайлской бухте. Он обстреливал форт. На город напали — и если увиденные им красно-золотые полосы на стяге не были галлюцинацией, осколком его старой военной памяти, то атакующими были испанцы. «El doctor»... Почему его спасли? Где он сейчас? Тяжелым, не до конца прояснившимся взглядом раненый окинул комнату, в которую сквозь приоткрытое окно пробивался по-вечернему мягкий свет и струился морской, оживляюще-прохладный воздух. Свет, впрочем, мог быть и не вечерним, поправил он собственную мысль. С тем же успехом он мог оказаться утренним — а утро это могло принадлежать и первым, и вторым, и неизвестно каким суткам после сражения. Ему не на что было опереться, чтобы выяснить, сколько времени он провел в забытье. И судя по мягкой качке, лишь теперь замеченной его пробуждающимся разумом, это была вовсе не комната, а корабельная каюта. И неизвестный корабль не стоял на якоре — он шел уверенным курсом, остававшимся такой же загадкой, как и обстоятельства появления на его борту некоего злосчастного ирландца. Однако же, Бладу не пришлось размышлять об этом слишком долго. От попыток угадать, ухватить нить ускользавших от него событий, его отвлек приглушенный звук открывающейся двери. В дверном проеме показался человек, который вслед за тем вошел в отведенную раненому каюту, затворив дверь за собой. Он приблизился мягким, почти неслышным шагом, и его внимательные темные глаза встретили пристальный взгляд ирландца. - Вижу, что вы пришли в себя, сеньор доктор. Искренне рад этому. Как вы себя чувствуете? Манера его речи, чистое кастильское произношение, легкая вкрадчивость спокойного тона — все это не просто свидетельствовало об его испанском происхождении, но и заставляло Блада вспомнить тех аристократов этой страны, с которыми его сталкивал когда-то случай. Внешность его собеседника была под стать этому образу: высокий и худощавый, как и сам ирландец, он был облачен в черный костюм с серебряными позументами. Дорогая ткань, и вместе с тем — отсутствие лишних изысков. Это вполне перекликалось с поведением незнакомца, не отягощенным напыщенностью или суетой. Его загорелое лицо, обрамленное густыми волнистыми прядями черных волос, выражало сдержанный интерес: говоря по правде, это чувство ирландец в данный момент более чем разделял. - Чувствую себя достаточно живым, чтобы благодарить вас, - негромко отозвался Блад на столь же безукоризненном испанском. Он отметил, что это не ускользнуло от внимания незнакомца, в чьем взгляде на миг промелькнуло одобрение. - Исходя из того, что я помню, это вам я обязан освобождением из колодок? - Не мне лично, должен сказать. В первую очередь вы обязаны спасением вашим же собственным действиям, - улыбка тронула губы испанца при этих словах. - Впрочем, в этом есть, наверное, и моя доля заслуги — пусть и невольная. А тот человек, что освободил вас, имеет веские основания быть вам признательным. - Я буду иметь столь же веские основания для признательности вам, сеньор, если вы расскажете мне о произошедшем, - слабая усмешка на лице раненого была ответом на эту улыбку. - Не поймите меня превратно, но я не привык к тому, что не отдаю себе отчета в месте и времени своего пребывания... - Вполне вас понимаю. И постараюсь удовлетворить ваше любопытство прежде, чем вы удовлетворите мое, - незнакомец придвинул себе стоявший в углу стул, на котором устроился лицом к лицу с лежащим собеседником. - Прежде всего, вы находитесь на борту «Синко Льягас», принадлежащего к флоту Его Католического Величества. Англичане, владеющие Барбадосом, посягнули на этот флот, не помня о перемирии, за что и поплатились — к счастью для вас. Что касается меня, я — дон Диего де Эспиноса-и-Вальдес, капитан этого корабля. Прошлой ночью я распорядился доставить вас на борт и оказать вам медицинскую помощь. Благо, для этого еще не было слишком поздно. Блад намеревался спросить испанца о причине такого распоряжения, но пересохшее горло некстати дало о себе знать, заставив его закашляться. Его тело отзывалось болью на невольные движения, но теперь, после чьих-то осторожных целительских усилий, эта боль была хотя бы терпима. К тому же, дон Диего поспешил облегчить мучения раненого, угадав их причину — на небольшом столе у дальней стены стоял оставленный кем-то кувшин и кружка, и капитан вернулся к его постели, наполнив чашу водой. Нескольких глотков хватило, чтобы смягчить последствия долгой жажды — а между тем, рассказ испанца продолжался. - Я знаю, что вам известна история с нападением на наши галеоны. «Прайд оф Девон» ограбил и затопил один из них. Вторым кораблем в тот момент командовал я, и мне удалось вывести его из боя, сохранив для Испании те драгоценности, что должны были проследовать в Кадис. Как вы без труда догадаетесь, я не согласен с таким положением вещей, при которым англичане безнаказанно могут атаковать наши суда в мирное время. Расплатиться пришлось Бриджтауну. Спросить лично с командира «Прайд оф Девон» мне возможности не выпало, а губернатор этого города, кажется, слишком уж одобрительно отнесся к его поступку, - дон Диего говорил бесстрастно, но в глазах его вспыхивал порой огонек гнева, едва ли не злого торжества. - Если вас это интересует, город не разрушен. Я лишь заставил губернатора внести выкуп за его сохранность, напомнив ему, как его соотечественники поживились на нашем корабле. Ирландец не преминул отметить пристальное внимание, с которым испанский капитан взглянул на него при этих словах. Приглядывается, пытаясь понять его реакцию? Блад и сам не был уверен, что чувствовал при этих словах, чувствовал ли что-то вообще. Город не был разнесен до основания, и слава Богу — что бы он ни перетерпел в этой колонии, простые горожане не были тому причиной и не заслужили подобной беды. Точно так же они не заслуживали и того ужаса, что наверняка обрушился на них, когда испанская команда захватила Бриджтаун. Сводя счеты с британскими командирами, дон Диего не посчитался с этим — кто из бороздивших эти воды авантюристов вообще принимал в расчет такие соображения? Блад вполне осознавал это, что лишь добавляло горечи его мыслям о людях. «Куда, куда стремитесь вы, безумцы?..» В какой ад ввергаете при этом других?.. - Вы отчего-то уверены, что я осведомлен о нападении «Прайд оф Девон», капитан. И вы назвали меня доктором. Откуда вам известно это? - он говорил тихо, но отчетливо, стараясь сберечь силы для дальнейшего разговора, который мог привести к непредсказуемому итогу. - И отчего вы все же решили спасти меня? - Потому что меня об этом просили. А я не видел причин отказать в этой просьбе, - отозвался дон Диего, на сей раз не затягивая с объяснениями, уловив, что сил раненого не хватит на долгую беседу. - Вас разыскал и освободил из колодок Энрико Фернандес, офицер с «Санта-Исабель». Не знаю, говорит ли вам о чем-то это имя — а вот он вас запомнил. Его и еще пятерых моих соотечественников привезли в Бриджтаун на борту «Прайд оф Девон», раненых во время того боя. Вы лечили их, и, судя по словам Фернандеса, были чуть ли не единственным, кто обращался с ними по-человечески. Благодаря вашим заботам они оправились от ранений. Их поместили затем в тюрьму как военнопленных, а когда мои люди захватили город, они, естественно, были освобождены. Как я понял, Фернандес и еще двое наткнулись ночью на то место, где вас держали в оковах. Он узнал вас и поступил с вами так же, как вы поступили в свое время с ним. - Там был еще один человек. Тоже в колодках... - в синих глазах врача невольно отразилась боль. Сквозь жар и бред он все же помнил обрывки разговора испанцев, которые спасали его. Надежда на то, что он неверно их понял, была слишком слаба. - Вам известно что-то о его участи, дон Диего? - Известно, но боюсь, мои вести будут неутешительны, - испанец поморщился, видя, как впервые за время их разговора выдержка его собеседника дала трещину. - Там действительно был человек, которого точно так же истязали. Но он был уже мертв к тому моменту, как мои люди подоспели на помощь. Не знаю, кем он был, но если он что-то значил для вас, я сожалею. - Он был мне другом. Я надеялся вытащить его с этого проклятого острова... - медленно, оледеневшим голосом откликнулся Блад. Его взгляд был устремлен в пустоту, словно его слова были адресованы не другому человеку, а его же собственной душе. Произнося это вслух, он заставлял себя принять случившееся как реальность. Признать, что смелого, благородного молодого человека, которого он оберегал порой почти по-отечески, больше нет — а он сам остался в живых. - Я обещал ему спасение, но защитить не смог. Это моя вина. - Не спешите с такими словами, мой друг. Особенно сейчас, - испанский гранд, казалось, был обеспокоен услышанным. Его рука едва не потянулась, чтобы успокаивающе коснуться плеча собеседника, но он своевременно оборвал этот мягкий жест, поправляя отворот рукава на изящном запястье. - Я не верю, что человек, так упорно спасавший жизни чужих людей, может быть виновным в такой гибели своего близкого. Не правильнее ли винить того, кто нанес ему и вам эти раны? Взгляд ярко-синих глаз прояснился, возвращаясь к сидевшему рядом капитану. Выражение лица раненого отразило слабое удивление, пробившееся через горестную отрешенность. Уловив его, дон Диего не стал дожидаться нового вопроса, опередив его. - Да, сказать по чести, меня это тревожит. Мне очень не хотелось бы так скоро распрощаться с вами, сеньор. А во время болезни изводить себя душевными муками и чувством вины — значит украсть у себя нужные для выздоровления силы. В конце концов, вы же врач. Вы сами понимаете это лучше меня. Меткость этого замечания стала для Блада еще большей неожиданностью, чем сочувствие испанца. Этот человек не уступал ему в наблюдательности, и то, как он воспользовался этим, отчасти выбивало раненого из колеи. Достаточно, чтобы оторваться хоть на время от мыслей о кошмарной участи Джереми и неизвестности, в которой сгинули остальные. - Выходит, вы приняли на себя заботы не только о моем теле, но и о душе? - беззлобно усмехнулся он, понимая, что горечь его усмешки не введет дона Диего в заблуждение. - Вы всегда придерживаетесь столь похвального христианского милосердия, капитан? - Qui sine peccato est? - тот пожал плечами, явно довольный этой малой переменой в настроении раненого. - Каюсь, не всегда, и даже не так уж часто. Но я по природе своей страшно любопытен. А вы представляетесь мне очень интересным человеком. И без ложной скромности добавлю, что в людях я ошибаюсь редко, - мягкая улыбка вновь вкралась в его речь, добавляя обаяния приятным чертам его лица. - Допустить вашу смерть столь рано было бы преступной ошибкой. Так что примите мою заботу хотя бы в обмен на утоление моей любознательности. Dios mio, вы ведь даже имени своего мне еще не назвали! «А кто безгрешен?» Точно не вы, капитан, подумалось ирландцу: слишком ясная картина захвата Бриджтауна представала перед его воображением. Но подвернувшаяся к случаю латинская фраза, небрежно оброненная испанцем, пробудила в нем и иное воспоминание, полустертое, иронически-едкое. Арестовывая его на окраине Бриджуотера, драгунский капитан Гобарт, помнится, возмущенно орал в ответ на пару латинских слов, чтобы доктор «не смел тыкать ему в нос своим французским». Пожалуй, с усталой насмешкой думал Блад, сейчас его окружение было не худшим из выпадавших на его долю с того злосчастного дня. Этот субъект хотя бы латынь понимает. Да и собеседник из него вышел бы на редкость приятный, при иных-то обстоятельствах... Привычка иронизировать над своим положением не раз защищала его рассудок от испытаний, которые могли пошатнуть его. И сейчас ехидные мысли вполне успешно оттесняли собой тот факт, что дон Диего ему скорее нравился, чем нет. Что измученный пережитым надругательством и тоскливым чувством вины и потери Блад не находил в себе сил испытывать к этому человеку неприязнь. Что мысли об испанцах, англичанах, войне, тюрьме и каторге истощили усталую душу, заключенную в ослабленном кровопотерей теле, и сейчас он попросту не был готов ко вражде с авантюристом, который вовсе не был обязан его спасать — и все же поступил именно так. Он разберется со всем этим позже. Сейчас нужно было собраться с остатком сил. Нужно было ответить. - Можете называть меня Педро... Педро Сангре, - сапфировые глаза его были полуприкрыты, и все же их взгляд придавал его изможденному лицу облик странной твердости. - Мне жаль, что я не могу сказать вам больше — пока что... У меня почти не осталось сил, и боюсь, наша беседа вот-вот оборвется по моей вине. Скажите только, каковы ваши дальнейшие намерения относительно меня? Дыхание раненого постепенно тяжелело, голос, хоть и оставался спокойным и сдержанным, становился все тише. Дон Диего с легким беспокойством взглянул на него, затем поднялся со своего стула, выпрямляясь. - В мои намерения уж точно не входит мучить вас расспросами в таком состоянии, дон Педро. Мне стоило подумать об этом раньше, - произнес он, точно извиняясь. Испанец вновь направился к оставшемуся на столешнице кувшину, на сей раз забирая его с собой. Кувшин и наполненную водой кружку он пристроил на сиденье так, чтобы лежащий ирландец мог без труда дотянуться до них, не слишком тревожа свое израненное тело. - Какова бы ни была ваша история, у нас будет время поговорить о ней. Сейчас мне достаточно знать, что вы — доктор, человек, который оказал помощь моим людям. Вы будете гостем на моем корабле, пока не заживут ваши раны. А когда поправитесь, мы с вами решим, как поступить дальше. - Знаете... англичанам стоит поучиться у вас признательности за врачебную помощь раненым, - кривая улыбка боли промелькнула на губах Блада, не отразившись в его заледеневших, печальных глазах. - Благодарю вас, капитан. Что бы ни произошло в городе... лично мне вы спасли жизнь. - И позабочусь о том, чтобы она не оборвалась, будьте спокойны. Всевышний, кажется, имеет особые планы на вас, раз столкнул нас в этом Богом забытом месте, - дон Диего слегка склонил голову, прощаясь с собеседником, и шагнул к двери. - Отдыхайте, дон Педро. Я скоро пришлю сюда корабельного врача. Усталый взгляд Питера Блада проводил испанского капитана и рассеянно скользил по узорам лакированной двери, которую тот закрыл за собой. Голова его болела и наливалась ноющей тяжестью, но неизвестность отступила от него хотя бы на несколько шагов. Он чувствовал себя человеком, заблудившимся в лесу в кромешной темноте, и только что сумевшим высечь искру и зажечь фонарь. Мрак никуда не исчез, но, по крайней мере, вокруг него было пятно света. Сейчас он понимал, что оказалось у него за спиной — и мог хоть немного разобрать, куда теперь предстояло идти...