Песок, взлетевший вверх

К нему возвращались силы. Изо дня в день о нем заботились самым усердным образом — в отличие от горе-коллег с Барбадоса, корабельный врач с «Синко Льягас», сеньор Мартинес, знал свое дело. Этот уравновешенный, осторожный джентльмен завоевал расположение Блада своими толковыми действиями и тем, что вполне спокойно признал в своем пациенте коллегу. Сам ирландец никогда не был склонен советоваться с пациентами о своих врачебных предписаниях, а вот испанский врач удивил его, спросив его согласия на применение лауданума. Блад предпочел бы не рисковать, употребляя настой опиума ради облегчения боли, но сеньор Мартинес опасался, что лихорадочный беспокойный сон раненого из раза в раз будет приводить к срыванию повязок и вновь открывающимся ранам. Ирландец согласился с ним по здравому размышлению — и это устраивало его куда больше, чем если бы его попросту опоили дурманящим средством, даже из благих соображений. Дон Диего навещал его ежедневно. Блад подозревал, что особое внимание капитана к нему немало повлияло на предупредительное поведение Мартинеса, и в целом могло обезопасить его персону на корабле — до поры. Испанский капитан больше не расспрашивал своего гостя о его прошлом и о событиях, забросивших его на Барбадос. Он не скрывал своего интереса к странному человеку, который обладал манерами гранда, изъяснялся как джентльмен и был изранен как раб. Однако же, любопытство его было ненавязчивым, и он из раза в раз оказывался учтивым собеседником. Будучи хозяином ситуации, он не позволял этому положению вещей сделаться чересчур ощутимым — и ирландец порой ловил себя на мысли, что общение с де Эспиносой не требует от него притворства ради самозащиты. Врач-невольник на Барбадосе, Блад не раз был вынужден надевать различные маски ради расположения губернатора и его беспокойной жены, ради договора с местными медиками, обеспечившими едва не удавшийся побег — подобное поведение было для него военной хитростью, воспоминания о которой были еще свежи. Но беседы с доном Диего - вначале непродолжительные, чтобы щадить силы выздоравливающего, а затем постепенно и незаметно затягивающиеся, - каким-то непостижимым образом оказались разговором равных. Если бы рука вселенского художника, недовольного своей последней картиной, решительно стерла очертания корабля и набросала вместо него уютную гостиную с креслами и камином, что когда-то согревал ирландского доктора в старом доме в Бриджуотере, если бы испарились из памяти «Прайд оф Девон», атаковавший галеоны, и «Синко Льягас», сокрушивший форт Бриджтауна, - если бы судьба распорядилась так, то Блад с легкой душой приветствовал бы этого человека под своей крышей, не тяготясь его обществом. Им было о чем поговорить. Тревожило лишь то, о чем говорить не следовало. Нелегко было не сказать лишнего, расслабившись, поддавшись обаянию своего спасителя, который понятия не имел, кого спасал. Блад выжидал, пока это было возможно. Пытался понять, какую версию собственной биографии преподнести, кем предстать для испанца, разъяренного действиями англичан. Умный и наблюдательный дон Диего был далеко не тем человеком, для которого сгодилась бы любая ложь. Пожелай он проверить искренность своего гостя, он наверняка постарался бы разговорить его в первые дни, слабого, еще не вполне владеющего собой от жара и боли. Но ни намека на подобные намерения не прослеживалось в словах капитана, и ирландец невольно ощущал, что ждет его появления - деликатного стука в дверь каюты, учтивого приветствия, спокойно-доброжелательного взгляда живых черных глаз. За время рабства он отвык от возможности поддержать разговор с таким собеседником, а здесь, на корабле, он был почти все время предоставлен сам себе, за исключением визитов доктора и капитана. Оставаться наедине с собственными мыслями в какой-то момент становилось почти невыносимым, деятельный дух рвался с привязи, заточенный в обессиленном пыткой теле — и дон Диего, сам того не зная, приносил раненому не меньшее облегчение, чем предложенный Мартинесом лауданум. По просьбе Блада испанский врач быстрыми темпами снижал его дозу опия, но доза общения с капитаном неуклонно росла — сама по себе, без нажима любой из сторон. Вольный морской ветер уносил «Синко Льягас» все дальше от злополучного архипелага, ставшего тюрьмой ирландца на долгие месяцы. Барбадос остался позади, воспоминания о последних моментах на острове были изъедены горячкой от рваных ран — но все, что случилось прежде, не покидало память Питера Блада, и уже никогда не смогло бы покинуть. Там остались люди, чья участь была куда более жестокой, чем положение каторжника-врача — те товарищи по несчастью, которые были готовы рискнуть всем и вырваться из рабства, бежав с ним. И если бы только Джереми Питт не оказался тогда жертвой роковой и нелепой случайности, не попался в руки проклятого Бишопа и надсмотрщиков... все могло пойти иначе. Они ускользнули бы в ту же ночь, положившись на способности молодого штурмана, и пусть Бриджтаун горел бы синим пламенем — Блад согласился бы на это, если бы оборвавшуюся жизнь его друга можно было купить такой ценой. Но вышло иначе. Во время атаки испанцев кто-то из рабов мог бы суметь скрыться, бежать, хоть кому-то могло посчастливиться... Ирландец надеялся на это с той же силой, с какой страшился за Арабеллу. Девушка была предусмотрительна, умна, и он молился о том, чтобы она успела покинуть в ту ночь свой особняк на окраине города, уехать прочь от побережья, в Спейгстаун или еще дальше. Он ничего не знал о том, что происходило в захваченном испанской командой городе, но прекрасно помнил, как вели себя британские солдаты во время восстания Монмута — на английской земле, среди своих же соотечественников! В ночь своего ареста он слышал женские крики в усадьбе Оглторп... От прочих арестантов до него донеслось немало кошмарных подробностей подавления того восстания. Лишенный иллюзий и давно распрощавшийся с наивностью Блад прекрасно понимал, что таковы были солдаты любой страны — если не все, то слишком многие из них. И быть может, он хотел бы проникнуться отвращением к команде «Синко Льягас», к каждому, кто был на борту судна под ало-золотым флагом. Он воевал в свое время с испанцами, он потерял два года жизни в застенках испанской тюрьмы — и в прежние времена вызвать в себе ненависть не составило бы ему труда, особенно с учетом всех его опасений. Вот только боль едва закрывшихся ран была слишком жгучей, и слишком ясно запечатлелось в его памяти искаженное смертной мукой лицо Джереми, которого теперь не стало, чью участь он едва не разделил. Логичный, холодный рассудок — чей лед, видимо, пытался противодействовать жару болезни, - отрешенно интересовался у Блада: какую беду причинили ему испанцы, чего еще не успели проделать с ним соотечественники? Освободивший его из колодок Фернандес, чье лицо доктор теперь смутно припоминал, умело облегчавший его страдания Мартинес, обходительный и внимательный дон Диего де Эспиноса — все они стоили больших проклятий, чем те люди, в чьих руках Блад едва не распрощался с жизнью без всякой войны?.. Он не мог перестать бояться за Арабеллу и тех, кто стали его товарищами. Но он не мог и продолжать бесплодно гадать о том, что стало с ними. Тревога заглушалась усталостью и печалью, бессилие злило и угнетало, и даже отмечая улучшение своего состояния, он не в силах был обрадоваться этому. Что-то сдвинулось в нем за те нескончаемые часы в колодках. Что-то, что он не мог уловить, и все же инстинктивно чувствовал, еще сильнее изводя себя в тишине уединенной каюты. И вот тогда к нему приходил дон Диего. И словно протягивал ему руку и осторожно уводил за собой — куда-то далеко от истерзанного тела и замученного разума человека по имени Питер Блад. А вскоре настал тот вечер, когда выздоравливающий дон Педро Сангре и в самом деле покинул каюту, опираясь на руку капитана. Одобрение двух врачей — свое собственное и испанского коллеги, - открыло для бывшего пленника дверь и дало шанс подышать свежим воздухом в сумеречной прохладе приближающейся ночи. Силы возвращались к нему все основательнее и быстрее, его закаленный перенесенными в прошлом испытаниями организм переборол болезнь, и закрывшиеся раны уже не причиняли прежних страданий. Все это благотворно сказывалось и на его душевном состоянии: тяжелые раздумья его растворялись в бескрайней темной синеве ночного моря. Будучи человеком действия и одновременно в немалой степени фаталистом, Блад смирился с тем, что в настоящий день и час он не видел способа разрешить свои волнения. Но столь же верно он знал и то, что не упустит момент, позволяющий ему что-либо изменить. А пока что было время прийти в себя и набраться сил для встречи с грядущим. И был ветер, расправлявший огромные крылья парусов, увлекавший гордый «Синко Льягас» вдаль. Был плеск разбивающихся о борта волн, и пляшущий свет фонаря, и огоньки далеких звезд, что зажигались одна за другой, усеивая небо причудливой россыпью жемчужин, стайкой полевых светлячков в иссиня-черной траве... - В море на них всегда глядишь по-особому. Это не сравнить с тем, как видишь их на берегу. Иное чувство... - произнес дон Диего, проследив направление взгляда своего спутника. Они долго молчали, сидя рядом, вдыхая полной грудью пьянящий ночной воздух, которого раненый был лишен, пребывая в каюте. Мягкая задумчивость интонаций, с которой испанец нарушил эту тишину, не рушила очарование этого спокойного часа — скорее, естественно и мирно вливалась в него. Ирландец на миг обратил к нему заинтересованный взгляд, прежде чем ответить, окинув взглядом приютившую их палубу корабля. - Потому что в море помимо них обычно не увидишь огней? Если рядом нет порта или иного корабля, право притягивать взор остается за ними одними. Человеку всегда хочется, чтобы в темноте горел свет — можно даже нахально думать, что тот зажжен лично для него. - Мое нахальство простирается дальше. Я их присваиваю в качестве личной карты, - улыбнулся его собеседник. - Может, и отношение к ним такое особое потому, что в открытом море им приходится доверять, как ангельскому воинству. Вы говорили, помнится, что обучались морскому делу, дон Педро. Рискну предположить, что астрономия вам знакома и без моего прилива сентиментальных мыслей? - Сентиментальные мысли знакомы мне куда ближе, чем астрономия, поверьте, - вздохнул Блад. Он пожал бы плечами, досадуя на пробел в своем образовании, но этот жест все еще мог причинить ему боль. - Мне доводилось управлять кораблем в бою, и это искусство, смею заверить, я не утратил. Но что касается навигации... - Никто не совершенен, друг мой. Лучшие из навигаторов растерялись бы там, где пригодились бы ваши врачебные умения, - рассудительно заметил капитан. - Но ведь вы собирались покинуть Барбадос, пересечь такое расстояние по морю? У вас был человек, разбирающийся в навигации? - Был. Ваши люди нашли его мертвым рядом со мной, - печально, но без укора отозвался ирландец. Впервые за долгое время коснувшись его прошлого, дон Диего задел больное место, не желая того. Нелепо было бы винить испанца в том, чего тот не мог знать из-за скрытности самого же Блада. Они оба понимали это — и Блад догадывался, что не мог бесконечно оттягивать момент объяснений. При всей симпатии, которую капитан начинал проявлять к своему гостю, он имел право знать, кого принял на борт. Пожалуй, имел право требовать. - Наш побег сорвался в последний момент, потому что его заподозрили и изувечили. Требовали, чтобы он выдал остальных. Я попытался защитить его, но плантатор, который владел им как рабом, не потерпел моего вмешательства. И я оказался в колодках, - помолчав, произнес он безучастно, словно отстраняясь от этих событий и самой памяти о них. - До этого я жил на острове как пленник, но мне позволили заниматься врачебным делом. По случайности я оказался почти что личным врачом губернатора — какое-то время это меня защищало. Те люди, с которыми я хотел бежать, все были ссыльными каторжниками, и их участь была куда страшнее. - Но как же вышло, что этот мерзавец имел власть так обращаться с вами, друг мой? - удивление в голосе де Эспиносы переплеталось со сдержанным негодованием. - Разве военнопленный может быть личной собственностью какого-то плантатора, и тот не понес бы ответственности за это? Тем более, что вы были врачом губернатора... Мои люди перетерпели немало бед в английском плену, но никто из них не оказался на плантации — кто же так распорядился вами? - Вашим людям посчастливилось. Они лишь недавно оправились от ран, а затем вы пришли им на выручку, - Блад оторвал взгляд от уходящих в звездную высь верхушек мачт и обернулся к испанцу. - А тот плантатор, помимо того, что он и в самом деле редкостный мерзавец, был еще и командиром гарнизона Барбадоса. Ему позволялось многое, и до гнева губернатора ему в тот момент дела не было. Ирландец с осторожностью обошел щекотливый вопрос собеседника, предполагавшего, что тот был военнопленным. Раскрывать карты ему не хотелось: то, что дон Диего узнал в первые дни их знакомства, шло вразрез с планом Блада выдать себя за испанца и обезопасить тем самым свое пребывание на «Синко Льягас». К тому же, неизвестно было, что рассказали капитану Фернандес и остальные спасенные пленники... - Припоминаю его в таком случае. Он был с губернатором, когда шли переговоры на тему похождений «Прайд оф Девон» и расплаты за них, - испанский гранд нахмурился, воскрешая в памяти малознакомые лица англичан. - По моим впечатлениям — трусливая скотина. Теперь я жалею, что он не был убит. А еще больше жалею, что не подоспел и не атаковал раньше. Какой-то час, полтора — и вы были бы избавлены от этого унижения. - В таком случае вы, дон Диего, были бы сейчас избавлены от моего общества. Которое, кажется, вам по душе, несмотря на все заботы, - усмехнулся Блад, уже почти не удивляясь невольному теплу в своем тоне. - Побудьте немного эгоистом, друг мой, и не жалейте. Вы так уверенно упоминали Господа и его особые планы, что было бы грехом жаловаться на исполнение его затеи. - Разве что из почтения к Творцу, право же, - ответная улыбка испанца была ничуть не менее теплой, без малейшей попытки ее маскировать. - Я боевой офицер, я не раз был ранен, видел чужие раны и пострашнее. Но то, что произошло с вами... это другое. Это не боевое ранение, это что-то такое, что не прощается и не оправдывается. Неправильное. Так не должно было быть. - Не принимайте близко к сердцу. Я ведь тоже видел раны пострашнее, - ирландец мягко коснулся плеча капитана, восполняя то, чего не мог себе позволить дон Диего из боязни задеть края рубцов и причинить боль. Что-то во взгляде испанца изменилось, дрогнуло при этих словах. Что-то похожее на слишком уж личное участие, словно того посетило какое-то собственное болезненное воспоминание. Черт его знает, какое — не мог же подобной каре когда-то подвергнуться дворянин, гранд? Никак не мог. Беседа прервалась на этой невеселой ноте. Тишина казалась обоим куда предпочтительнее того, что могло быть сказано дальше. Молчание – плечом к плечу, без напряженного ожидания чего-то недоброго, - показалось бы благом каждому из них, неосторожно решившихся пройтись по замерзшим водам памяти и вдруг услышавших, как под ногами хрустнул тонкий лед. - Я до сих пор многое не понимаю в этой истории. Вижу события, факты, а в четкую картину они не складываются. Выходит прямо как у вас с созвездиями, - с задумчивой полуулыбкой сказал, наконец, дон Диего. Его внимательные темные глаза блеснули в свете фонаря, когда он перевел взгляд на собеседника. – Но чувствую, что спокойнее и правильнее будет поговорить о звездах, чем о тех фактах. Если хотите, дон Педро, мы можем попробовать улучшить ваше знание навигации. Познакомить вас с ней поближе. Раз вы столь хорошо запомнили все тонкости медицинского учения, то уж азы астрономии схватите на лету и поймете с легкостью. - Я буду искренне благодарен. Положительно, мой ум ржавеет от безделья в четырех стенах, - облегчение в тоне Блада было едва слышно, тем более, что прикрывавший его интерес был неподдельным. – Вы в очередной раз меня спасаете, дон Диего. - И в очередной раз почти случайно, что не делает мне чести, - шутливый укор в свой собственный адрес вызвал у испанца отрывистую усмешку. – Но я хотя бы научился иногда держать свое любопытство на привязи. Больше я не стану пытаться лезть вам в душу, друг мой. И торопить не стану. Если вы собираетесь рассказать мне выдуманную историю, вам нужно время, если же хотите рассказать правду… вы тем более нуждаетесь во времени. По крайней мере, это я понимаю. Ирландец лишь молчаливо кивнул, не выдавая своих чувств при этом внезапном повороте разговора. Порой ему казалось, что человеческая натура уже ничем не может его удивить – но жизнь в последнее время преподносила ему сюрприз за сюрпризом. И кажется, ни один из них не был столь противоречивым для натуры Блада, как расслабленно устроившийся рядом испанский капитан. Их голоса еще долго звучали под сенью парусов, оттеняемые плеском моря и деревянным поскрипыванием. Бархатистым тоном искусного рассказчика Диего рисовал незримую карту на мерцающем южном небе. Острый взор того, кто назвался Сангре, выхватывал из этого нерукотворного узора те созвездия, что упоминал его опытный проводник. И порой ему казалось, что в ясной ночной выси названные звезды начинали сиять ярче, отзываясь этому голосу.