Любовь и Смерть всегда рядом...

      «Уже вторую неделю я не могу нормально выспаться… Из-за Маккормика я терял очень много времени, он умирал, практически каждый день и мне конечно же хотелось поговорить с ним, успокоить и… Опять упустить. Да, он умирал уже около пятнадцати раз и все эти пятнадцать раз я его отпускал. Не знаю почему, но я начал привязываться к людям. Сначала кроха Кенни, а теперь Руби… Руби — Любовь. Это веселое, и теперь уже рыжее, недоразумение решило, что ему принципиально важно иметь такую вещь, как «имя». Тем самым, она хотела стать более человечной, или я ищу философию там, где её нет и это очередной её каприз «потому что я хочу!» и никакого второго дна, у этого поступка, нет. Мы обычно с ней не общались от слова совсем, но сейчас меня начало к ней тянуть, какой-то третьей сущностью… Сегодня она отправляться со мной, так как у сестры куча бумажной волокиты, которую Руби ненавидела, но ещё больше она боялась оставаться наедине с собой и своими мыслями. У этой девочки было очень много проблем, настолько, что я даже не пытаюсь разобраться в них, ведь если я найду хоть один подводный камень, то меня затянет в пучину секретов Руби. Сложнее всего забирать души детей. Маленькие комочки радости, полные амбиций, надежд и мечтаний, которым суждено рассыпаться прахом и быть развеянными холодным ветерком. При рыжей это становиться ещё больнее. Она стоит сзади и прожигает глазами мою спину, в этот момент в её глазах проходит огромный спектр эмоций, от ненависти и до принятия, причем каждый раз, как в первый. Могла бы уже привыкнуть, за сегодня это уже четвертый. Наркоманы, алкоголики, маньяки, даже за смертью этих людей ей было больно наблюдать, даже когда я забирал их души в ад, в её глазах читалось «как мне это ненавишно». Она говорила громко, практически крича, проглатывая некоторые гласные, шепелявя, но её речь была настолько уверенна, что эти недостатки волей, ну или неволей пропустишь мимо ушей.»        «Я немного привык к её взгляду и думал, что самое тяжкое позади. Маккормик. Моя личная боль. Он и сегодня умер, шестнадцатый раз. Снова он, совсем маленький и беспомощный, сидел, ожидая своей участи. Впервые он смотрел не на меня, впервые его внимание было направлена не целиком и полностью на меня. Он смотрел на Руби, которая стояла справа от меня. Они смотрели друг-другу в глаза, играя в гляделки, казалось что это самая важная игра в жизни обоих. Две пары голубых глаз. Первые были полны ненависти, осознания ситуации, а вторые были… Живыми. Как бы это парадоксально не, но у ребенка, чей труп лежало совсем рядом, в глазах было больше жизни, чем в существе, что прожило не одну тысячу лет. Это обещала быть долгим, поэтому я присел поодаль от них и наблюдал. Когда их игра закончилась они… Просто разговаривали.»        — Как тебя зовут, кроха — максимально спокойно и доброжелательно, как разговаривают с психами, простите, с людьми с тонким душевным здоровьем. Или как их там правильно называют?        — Кенни, — его голос звучал слишком спокойно, обычно интонация переполняет его речь, в один момент он может быть невероятно веселым, но в следующий момент, чуть ли не рыдать навзрыд, но не сейчас. Он был очень тихий, спокойный, фальшивый. Дети часто стесняются разговаривать с незнакомцами, — Маккормик. Кеннет Маккормик.        — Приятно с тобой познакомится, — сказала Руби, присев перед ним на корточки, — а я Руби.        — Руби… — это было отречено и впервые за сегодня его глаза поднялись на меня, да уж, игра на контрастах, столь чудесные жизнерадостные глаза, и столь грустный тон, — а-ка тебя зовут?        «Имя… Ха, а я об этом никогда и не задумывался, разве пару букв способны как-то повлиять на мой характер? Если меня станут по другому называть, то я изменюсь? Я стану совершенно другим человеком? Человеком… Эта тема стала для меня больной… А если задуматься… Имя — просто набор букв, который используется что бы выделить одного конкретного персонажа. «Саманта, подойди сюда.» — услышав эту фразу, та самая Саманта подойдет и узнает, что от неё хотят. С одной стороны — это достаточно удобно, но с другой… А зачем оно мне? Сомневаюсь что в мире сорок миллионов человек, которых родители настолько не любили, что назвали Смертью. Конечно в мире хватает отбитых людей, но я сомневаюсь что их так уж и много.»        — Смерть… — мой ответ не удовлетворил мальчика, он продолжал смотреть на меня глазами милого щеночка. Не в этот раз, — просто Смерть.        «Мой ответ его не удовлетворил, от слова совсем, но все-таки мальчишка умел немного читать ситуацию. Он отстал от меня и принялся снова расспрашивать свою новую знакомую. А я просто наблюдал за этим. И с каждой секундой кр мне приходило осознание, я не смогу убить этого ребенка. Он обладает какой-то неведомой аурой, не позволяющей поднять на его руку. Или просто мы с Любовью слишком редко общаемся с людьми, и каждая возможность, пообщаться с представителем данного вида, который до невозможности похож на нас самих воспринималась, как нечто невероятное. Я склоняюсь к первому, уж очень этот малыш запал мне в душу. Из раздумий меня вырвал смех. Чистый детский смех…»        — Да ты у нас хохотушка, — приговаривала Руби, не переставая щекотать его щечки, — хо-хо-хо-хотунчик!        «Я смерил её холодным взглядом, давая понять, что малышу пора. Она меня поняла и не проронив не слова отошла от ребенка, позволяя мне выполнить свои обязанности. И я просто отказывался осознавать, что в один момент, эти глаза закроются за шторой век и им не суждено будет открыться вновь. Я подошёл к нему и лицезрел, как закрутилась пара эмоциональных колес в его глазах. От радости, плавно перетекло в страх. Я хотел положить руку ему на плечо, что бы в очередной раз его отпустить, но нет…»        — Не надо, — прошептал он, а из глаз полили слезы, — пожалуйста… Это больно…        — Кенни, — я убрал от него руки, но сам не отошел, — скажи, что ты чувствуешь, когда… «просыпаешься»?        — Боль… Очень больно, — он протирал слезу перчаткой, но некоторые, особо быстрые, слезинки падали на одежду. оставляя потемневшие пятна, — везде. Я чувствую, как срастаются кости, я чувствую крысиные зубы… Когда просыпаюсь, я их чувствую, боль в шее, голове я все помню, все осознаю… я чувствую страх, нет, не от того что я только что был мертв и мои кости обглодали переносчики болезней, от того что никто, не один человек не помнит, что вчера меня сбила машина, или что мою голову продырявил флагшток.        «Я ничего не ответил, молча положил руку на голову, с которой спал капюшончик, взлохматил его волосы и, вернул его душу в тело. Он растворился, медленно, можно было слышать его крик. Душераздирающий, достающий до мозга и сердца крик. Я глянул на Руби, про которую я практически забыл. Она ревела, слезы текли по щеках и падали в лужу грязи. Она перебирала между пальцев шнурок красной толстовки, стягивая капюшон. У меня сразу же возникла ассоциация с Маккормиком… Мне нужен выходной.»        — Все-таки, теперь я понимаю, — сказала она, постоянно всхлипывая, — почему ты постоянно такой угрюмый, словно айсберг в океане.        — А ты все так же шутишь, — сыро сказал я и щелкнув пальцами переместил нас к следующей душе.

***

       «Очередной раз я проснулся в холодном поту среди глубокой ночи, рядом спали Кевин и Карен. Тихое сопение сестрички и громкий храп брата меня немного успокоили. Немного. В груди словно горел открытый огонь, готовый в любую секунду вырваться из неё и спалить весь дом к чертям собачьим. Шея болела, словно её сжимали тески, металлические с максимальной силой, что бы не сломать, что бы доставить максимум боли. Легкие горели, но жар потихоньку отступал. Я снова лег, повернулся лицом к Карен и удостоверившись, что она в порядке, со спокойной совестью уснул. Точнее попытался уснуть.»        «На утро никто опять не вспомнил ничего, не единый человек, не помнил, что вчера я сдох. С одной стороны, мне не нужно думать, как объяснить людям что я воскрес, но с другой… Это чертовски обидно мать его!»