Histoires de Paris

Nothing I've ever known - has made me feel this way, Nothing I've ever seen - has made me want to stay But here I am - ready for you       Девушка с замиранием сердца открывает средних размеров коробку, упакованную в блестящую голубую подарочную бумагу. Сегодня её день рождения, первый праздник, который она празднует со своим парнем – а потому этот уже немного приевшийся для многих ритуал распаковки подарка приобретает для неё сокровенный миг искреннего счастья, когда сердце стучит как бешеное, а к щекам то и дело приливает нежный румянец. Хлоя всё время обводит языком губы, слизывая безумно дорогой брендовый блеск для губ, но разве это важно, когда в её руках находится небольшая коробочка, что становится невольным свидетельством присутствия в жизни Хлои одного милого и до безумия потрясающего молодого человека, не так давно ставшего её парнем. И только одна эта мысль согревает изнутри, вынуждая появляться на глазах маленьким капелькам слёз, а острым зубам вонзаться в нежную плоть губ, чтобы немного погасить разлившееся приятной негой волнение.       И вот он, момент истины – тонкие пальчики, с как всегда дорогим и безупречным маникюром, снимают последние клочки блестящей плоти, туго обтянувшей презент, а девушка нарочито медленно, кажется, даже задержав дыхание, снимает узкую картонную крышку и резко выдыхает. Перед глазами начинают прыгать разноцветные круги от недостатка воздуха, а на губах расползается совершенно идиотская, не подходящая по статусу девушки улыбка – на дне прямоугольной вытянутой коробки лежит аккуратно сложенная тёмно-синяя ткань, уютно заполнившая собой пространство упаковки. Буржуа аккуратно, с лёгкой ноткой недоверия касается пальцами мягкой на ощупь и весьма плотной ткани, а после переводит взгляд на парня и в этих голубых, похожих цветом на чистое весеннее небо глазах Лука видит яркий полыхающий пожар счастья, любви и благодарности, отчего мягкая улыбка сама трогает тонкие мужские губы.       - Но это же... Твоя любимая толстовка... Доставшаяся тебе от отца... - тихо, чтобы не услышали посторонние и весьма любопытные уши, шепчет блондинка, неосознанно прижимая сложенные в немом жесте мольбы руки к груди.       - Да, я знаю. Но тебе она так приглянулась, да и смотрится на тебе безумно горячо, так что... Почему бы и нет, - Лука с неким задором и постепенно разгорающимся в синих глазах огнем – видеть который позволено только одной девушке – смотрит на неё, а после мягко улыбается и проводит небрежно и очень нежно разодранными костяшками по её скуле, благо стоит спиной к любопытным гостям, скрывая и саму именинницу. - Ну же, примерь её. Уверен, все взгляды будут сегодня на тебе.       С минуту Хлоя молчит, покусывая нижнюю губу в каком-то странном нервном напряжении, а после опускает глаза вниз, еле заметно качая головой. Лука знает этот жест, знает этот виновато-упрямый взгляд своей девушки, а потому стискивает руки в кулаки, немного резко выдыхая. Ну да, ведь он... Не принадлежит к миру высшей аристократии и знати, у его родителей нет какой-либо власти в этом городе, да и в банке не лежит круглой суммы денег. Неудивительно, что Хлоя каждый раз качает вот так головой, стискивает его руку в своей, словно прося прощения за невозможность в открытую заявить об их отношениях.       Он явно был лишним на этой тусовке. Он явно был лишним на этом празднике жизни.       Каждый день наблюдая за большим количеством поклонников, писавшим невыразимо глупые вещи в комментариях его девушке, Лука невольно задавался вопросом – а нужен ли он и его общество дочке мэра? Нет, конечно, музыкант знал, как страдала Хлоя в тот период, когда их отношения напоминали что-то среднее между дружескими и явно романтическими с намёками на более горячее продолжение, однако не мог не допускать предательскую, скользкую, как маленькая противная змейка, мысль: что, если это было просто ущемлённое женское самолюбие? И чем больше он отгонял навязчивую мысль, не желая даже на короткий миг задуматься, что его избранница может быть просто обыкновенной лгуньей, тем пристальнее вглядывался каждый день в её мимику лица, движения, тон голоса и даже взгляды – пусть она и старалась не показывать свои истинные эмоции на публике, порой он замечал странные всполохи в голубых глазах и слишком чутко реагировал на малейшие изменения тона голоса.       О, как же его раздражало это показное высокомерие, когда на глазах людей более состоятельных Хлоя из его милой домашней девочки, которая так любила ходить подчас лишь в толстовке парня, превращалась в холодную расчётливую девицу, закатывающую глаза на проявление хоть малейшего неуважения со стороны других гостей и не чурающуюся применять авторитет своего отца. В такие моменты Куфен хотел схватить девушку за плечи и хорошенько так встряхнуть, лишь бы из любимых глаз исчез растолчённый в мелкую крошку лёд, а похожий на комариный писк голос вновь стал таким же, как и с ним – нежным, мелодичным, ласкающим слух. Сколько противна была Луке маска избалованной богатой девицы, сколько ненавидел он эти парады лицемерия, называемые в высших кругах "вечерами аристократии и знати", что порой готов был бросить всё на полпути и просто раствориться в чуть прохладном закатном воздухе, но... В такие моменты, будто на зло полыхающей где-то внутри решительности, в памяти всплывал тот самый дождливый день и полные боли глаза любимой девушки, будто данный образ отпечатали несмываемыми чернилами в душе парня как назидание для дальнейшего развития их отношений.       - Какой ужас... И где ты только нашёл этот кошмарный подарок? - поток невесёлых мыслей прерывает довольно громкий, наполненный возмущением голос Одри Буржуа – наконец она соизволила приехать на день рождения единственной дочери и сейчас с возмущением осматривала немного изношенную ткань толстовки, кривя губы в яром отвращении. - Ты должен быть благодарен, что тебя вообще пригласили! А вместо почтения приносишь какую-то поношенную тряпку и ещё ждешь, что моя дочь будет ЭТО носить?! Да что ты о себе возомнил?!       И если раньше музыкант ещё пытался относиться к таким вот вспышкам высокомерия с непоколебимым философским спокойствием, то теперь чувствовал, как ярость медленно закипает внутри, напоминая собой тягучую огненную лаву, что медленно заполняет пространство, но несёт неминуемую смерть. Даже Хлоя, всегда носившая на людях маску этакой принцессы, тихо ойкнула и прижала руки к щекам, с ужасом глядя на стремительно темнеющие глаза юноши и с каждой минутой всё больше раздувающиеся в немой ярости крылья носа – она не знала, что стало с их отцом, но понимала, что для музыканта память о нём и каждая отдельно взятая вещь представляют самую большую ценность, а потому сейчас могла понять эту медленно завладевавшую им ярость и желание пристукнуть всех окружающих людей.       - Совершенная безвкусица! Этот молодой человек должен покинуть праздник моей дочери! Ему тут не место, он совершенно не чувствует благодарности! - Лука краем сознания, незамутнённого ещё пылающей лавиной гнева, отметил, что голос мадам Буржуа каждую секунду поднимается на полтона, утончается, захлебывается в этом нескрываемом возмущении.       И всё это можно претерпеть ради одной единственной девушки, что сейчас стоит рядом; бледная и напуганная, всё время закусывает губу, лишь бы сдержать какие бы ни было комментарии. И музыкант готов абстрагироваться, чтобы не обострять конфликт и не ставить возлюбленную в неудобные жёсткие рамки, но сама Одри переходит ту невидимую черту, за которой начинается уже отстаивание семейной чести – самопровозглашённая королева стиля двумя пальцами берёт подарок парня и с выражением полнейшего отвращения отдаёт толстовку дворецкому, что с беспристрастным видом просто разрывает податливую ткань со слишком отчётливым треском.       - Можете забрать, теперь она выглядит даже лучше, чем раньше, - голос наконец останавливается на одной ноте, переставая скакать по тонам, словно безумец, и в нём слышится тщательно выговариваемое презрение.       Лука, едва сдерживая разлившуюся по всему телу ярость, что сейчас будто огненным клеймом жгла изнутри, перед глазами расстилалась чёрная пелена смога, шедшего словно из окутанной пеплом души, но парень лишь молча взял в руки теперь бесполезную и не подлежащую восстановлению ткань и молча взглянул на Хлою. Девушку пробил настоящий животный страх – в синих, обычно таких горящих глазах было лишь одно чувство – пылающая адским огнём ненависть, напитавшая всё естество спокойного и даже флегматичного юноши, она подчиняла его себе, вынуждая зрачок затянуть чёрной пеленой радужку глаз, а рот то открываться, то закрываться, будто рыба, выброшенная на берег. Буржуа была уверена – если бы сейчас перед ним не стояла её мать, он бы высказал всё, что думает об этой выходке, не чураясь даже нелитературных и уж совсем уличных грубых жаргонов.       - Что ж.. Тогда я не смею больше мозолить вам глаза, - буквально прошипел парень, бросая разорванную толстовку на пол, где она и лежала, представляя собой лишь неровные лоскуты ткани, а после поскорее ушёл, едва сдерживая в себе неприятное, холодное чувство собственной правоты – Хлоя не пошла за ним, даже не вмешалась, когда её мать испортила сделанный от чистого сердца подарок, лишь с сожалением и жалостью смотрела в глаза своего парня. Вывод можно было сделать лишь один, но Лука, доведённый почти до ручки, отогнал от себя непрошенные мысли и быстрой походкой скрылся в накрывающих Париж чёрной волной сумерках.

***

I've never felt somethin' so strong - oh no It's like nothing I've ever known       Несколько дней понадобилось Хлое, чтобы взвесить все "за" и "против" того ответственного и, пожалуй, судьбоносного для себя решения, возникшего почти сразу после ухода Луки. Как бы блондинка ни страдала от отсутствия матери рядом и ни была счастлива, когда Одри Буржуа всё же снисходила для того, чтобы навестить оставленных в Париже мужа и дочь, девушка не могла простить своей родительнице такого отношения к подарку от чистого сердца, да ещё и от любимого человека, занимающего в сердце юной Буржуа отнюдь не самый маленький уголок. Это было похоже на безумие, но дочь мэра не позволила ни единому ростку сомнений сломить уже принятое решение – пусть после такого поступка она не сможет ничего вернуть назад, но иначе поступить девушка не могла, и так слишком долго тянулась вся эта призрачная, эфемерная вуаль тайны, из-за которой даже у спокойного и никогда не сомневающегося музыканта появились основательно чёткие и твёрдые сомнения по поводу чувств Хлои к нему.       Около пяти дней просидела блондинка за столом, плечом к плечу с не особо любимой и уважаемой Маринетт Дюпен-Чен, слушая, как правильно и более-менее ровно прочертить на машинке тонкую дорожку стежков, чтобы они остались незамеченными, но надежно скрепили между собой имеющиеся детали. Пусть у девушек и были разногласия в прошлом, но, пожалуй, Буржуа в глубине души была благодарна пекарской дочке за помощь – сама бы она ещё дольше провозилась с шитьём, а медлить было нельзя. Под чутким руководством темноволосой девушки, Хлоя, пусть и медленно, но постигала азы рукоделия, возвращая к почти прежнему виду разорванную когда-то толстовку, вкладывая в эти сначала неровные, подпрыгивающие и не всегда удачные стежки все чувства, что продолжали тлеть внутри не таким ярким пожаром, но мягким костерком. Под чутким взглядом Дюпен-Чен она соединяла всё более уверенными движениями куски ткани, будто сложный, но такой нужный для дальнейшего жизненного пути паззл, почти не замечая, как иногда от большого напряжения болят глаза, а тонкое жало иглы (ведь некоторые детали нужно прошивать вручную) то и дело впивалось в нежную кожу, вызывая тихие вскрики боли, вскоре ставшие уже привычными – и весь этот дискомфорт будто был платой за месяцы молчания и неумения встать против родителей, чтобы защитить своё хрупкое, но заслуженное счастье.       И вот однажды, когда шёл исход пятого дня, Маринетт, взявшая на себя самые сложные стежки, наконец положила перед Хлоей готовую работу – толстовка была такая же, словно её не рвали, и даже сохранила тот неповторимый и такой любимый девушкой запах одеколона музыканта. И сейчас, аккуратно и очень нежно расправляя ладонью вздувшиеся линии складочек, Буржуа почувствовала, как её с головой затапливает тёплая волна гордости и огромного счастья – всё неумолимо подвергалось изменениям, и сегодня она наконец воплотит свою задумку в жизнь, пусть для неё это будет обозначать конец одной дороги, что выстроит хрупкий мост в другую, более правильную и счастливую жизнь. А потому, больше не сомневаясь ни в чем, она решительно набирает заученный до последней цифры номер и тихо, немного испуганно просит своего собеседника прийти сегодня вечером в отель на важный разговор. Возможно, абонент ответил согласием, потому что напряжение из глаз девушки уходит, она с огромным облегчением выдыхает и затем спешит в ванную, чтобы привести себя в порядок. Обратного пути нет, повернуть вспять время и отменить своё решение уже не получится, а потому без страха стоит принять последующие после разговора перемены. Now you're the one I'm looking for You're the one I need       Пусть сердце стучало как бешеное, на лбу появилась холодная испарина, а внутри живота будто кто-то ворочал раскалённый шар, покрывшийся от долгой экзекуции шипами, девушка старалась сохранить бесстрастное и холодное выражение лица – чувства в этом деле не помогут, поддавшись эмоциям, она лишь усугубит и без того сложную ситуацию и причинит боль любимому человеку. Когда почти всё было готово, а сквозь закрытую дверь ванной Хлоя услышала недовольный голос матери, узревшей сидевшего в кресле Луку, блондинка кинула быстрый, критический взгляд в зеркало, поправила выбившуюся из причёски непослушную прядь, провела в последний раз мягкой кисточкой по и так блестевшим губам, а после неспешно выдохнула и вышла к собравшимся в комнате людям.       Возмущённый, наполненный ядом вновь высокий и действующий на нервы голос Одри Буржуа поражённо захлебнулся, стоило ей увидеть, как решила одеться её дочь – длинные стройные ноги подчёркивали узкие белые брючки, золотистые волосы были собраны в высокий пучок, на ногах виднелись легкие темно-синие балетки, а изящную тонкую фигуру девушки скрывала невообразимо большая, явно мужская толстовка, в которой потонули все женственные изгибы девушки, создавая визуальное впечатление упитанной девицы, коей, конечно, юная Буржуа никогда не была. Хлоя упрямо, с неким холодом посмотрела на тяжело дышавшую мать, издававшую звуки нечто средние между короткими лающими очередями и хрипами тяжело больных людей, а после подняла руку, останавливая готовившийся возмущенный спич.       - Да, мама, я надела эту толстовку. И нет, я не сошла с ума и мозги не промыли. Просто... Этот подарок был важен для меня. И я знаю, как он важен для Луки, - она смотрела прямо в глаза матери, удивляясь, откуда взялась эта сила духа и желание защитить то, что было дорого в первую очередь ей, а не родителям. Наверное, силы давало присутствие небезызвестного музыканта, и Хлоя чувствовала его изучающий взгляд, направленный на неё, изучающий, открывший новые грани характера этой потрясающей девушки. - Я и так виновата перед ним. За то, что слушала вас, боялась вставить слово поперек. И в итоге это вылилось в ссору и подозрения, что я могу играть с его чувствами. И пусть сейчас вы лишите меня всего, знайте – даже в этом случае я не отступлюсь!       В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов. Девушка с силой свела пальцы в замок так, что они даже побелели, но ни на минуту не опустила взгляд, продолжая все также всматриваться в стремительно темнеющие глаза матери. Они напоминали двух собак, что готовились к кровопролитному бою – Одри тяжело дышала, глядя на свою дочь с искренним неприятием и... всё стремительно разрастающимся презрением. Многое могла простить королева стиля своему ребенку, но не такое пренебрежение семьёй ради жалкого мальчишки, не способного даже удовлетворить огромные потребности девушки.       - Если ты... Так жаждешь испытать на себе жизнь нищенки, - наконец нарушила это тягостное молчание женщина, вздёргивая нос и высокомерно глядя на девушку. - То пожалуйста, мешать не буду. Только потом не прибегай к нам за помощью и с жалобами, что этот... Этот нищий музыкант не может обеспечить тебе красивую жизнь. Ты сама выбрала такой путь и теперь должна покинуть это место.       Что ж, ничего иного Хлоя и не ожидала услышать. Для её матери, всегда крутившейся в кругах так называемой элиты, похоже самым важным был и остается денежный эквивалент, что приходит на смену искренним нежным чувствам, а потому измеряла она и своё окружение и всех друзей дочери лишь по внешним показателям, часто становившимися фальшивым определением содержания человека. Когда-то давно и сама блондинка была такой же нарочито возвышенной, отравляющей жизни другим людям лишь потому, что они выглядели не так роскошно, как она, или могли позволить себе не так много, но...       Сейчас, когда девушка размашистой, немного развязной походкой удалялась от утопающего в огнях здания отеля "Гранд Пари", ощущая тёплую ладонь парня, обернувшуюся вокруг её тонких, хрупких пальчиков, она ощущала лишь горячую волну всё разгорающегося огня, гревшего девушку изнутри и дарившего ощущение легкости и, главное, правильности своего поступка. Пусть отныне жизнь её круто изменилась, да и сама Хлоя потеряла тот статус и финансовое положение, которыми так кичилась всю свою жизнь, всё же оставалось то главное, что и дарило ощущение правильного исхода – ощущение сильного плеча рядом, прикосновение горячих шершавых пальцев в нежной и чувствительной коже на внутренней части ладони, а затем и нежный, немного робкий поцелуй, сшибающий с ног чересчур сильной волной эйфории, смешанной со слегка приторным ощущением того самого женского счастья, что остался сладким горячим ощущением на губах. Пусть жизнь их станет немного труднее, но теперь они будут вместе, не таясь и не пытаясь играть написанные кем-то роли, которые должны были лечь на их лица плотными масками – теперь были только они, свободные и счастливые, такие похожие в своём тлеющем внутри нежном чувстве, что отдается волнами тепла внутри бьющихся в унисон сердец. Following a star - has lead to where you are It feels so strong now - this can't be wrong now