Основываясь на очевидном

I

Капитан Леви постоянен как неизбежный рассвет. Совсем не меняется. Наедине с Хисторией он всё то, чем был и за пределами её спальни: прямолинейный, целеполагательный и грубоватый. Не расшаркивается в галантностях, не ходит вокруг да около, не знает ни робости, ни пощады. Впрочем, это всё даже к лучшему, и Леви такой, каким должен быть, каким того требуют обстоятельства. Потому что нежности и душевности от него никто не ждёт, а великая любовь и украденные у судьбы мгновенья — не про то и не про них. То, что между ним и Хисторией — чистой воды необходимость, как обоюдная подпись на страницах контракта. Скрепить и поставить печать. Королевскую. — Так не люблю, когда ты прав, — Хистория подытоживает то, что он сказал ей добрых полтора часа назад (последнее из вменяемого), глотает сердечную дробь в горле и устраивается на кровати поудобнее. Честное признание его правоты даётся ей без колебаний, потому что Аккерман в любом случае её не осудит. От физической работы немного ноют ноги, покалывает затёкшие плечи и кружит голову, и королева позволяет себе расслабленную позу после напряженного соревнования в удовольствии. Скрутивший нутро узел вроде бы отпускает — как обычно после недолгих встреч. Во всяком случае, Хистория больше не чувствует того затмевающего рассудок желания прикоснуться к Аккерману, на которое и трон обменять не стыдно. Последние два дня королева и правда считала, что ещё чуть-чуть — и рехнётся. Теперь Леви, развалившийся на перине справа от неё в непривычном ленивом умиротворении, не представляет практически никакой ценности. Ничуть не значимее горшка с цветком в углу спальни. Во всяком случае, это то, что Хистория говорит себе всякий раз, когда её отпускает и болезненное томление и острое наслаждение. Она заранее знает, что всё повторится, что он снова сделается очень значимым. Но сейчас, пока ей лучше на какие-то жалкие часы, дышится свободнее, он просто есть — пусть будет тогда. — Это было всего лишь закономерное предположение. Сработало один раз, сработает и второй, — равнодушно отзывается Леви на похвалу, и от его мрачного тона у Хистории ощущение, будто лимон проглотила. Почему он не может быть полностью удовлетворён даже сейчас, для неё загадка. — Хотя бы полегче, — с наслаждением тянет Хистория вопреки его старческому причитанию, вдыхая исходящий от него запах мыла и хвои совершенно без лишних мыслей впервые за последние пару месяцев. — Надолго ли? — скептически отзывается Леви. Он прав в своём пессимизме: в прошлый раз их хватило ненадолго.

***

Леви пробует прикурить третью сигарету: то спичка соскальзывает, то сигарета ломается, то табак выпадает на пол — непривычную дрожь в руках не объяснить бессонницей или перегрузками. И бессонница, и дрожь, и голова в тумане, который ни одним крепким табаком не развеешь — всё последствия роящихся мыслей. Леви думает о Хистории — с традиционными проклятиями в адрес надоевшей девчонки, но всё же с заметными вариациями. Теперь он проклинает прозрачные ткани королевских платьев, низкие вырезы и моду на открытые руки и шею среди аристократов. От королевы пахнет какими-то полевыми цветами, её бархатная кожа поблёскивает гладкостью, и ногти на её холёных пальцах отмытые, белые до того, что Леви не может прогнать из головы ассоциацию с постиранными простынями. Свежими, хрустящими, манящими. Он знает, что надо поспать. Также, как и то, что ни одним сном тут не поможешь. Это просто его личный синдром отмены, который будет повторяться до тех пор, пока он снова не доберётся до Её Величества. Или не сдохнет от ломки, как какой-нибудь маковый наркоман. Не стоило начинать. Не то чтобы он верил, что обойдётся одним разом. Но позволил себе надежду. Надежда его умирает тем стремительнее, чем меньше целых сигарет остаётся в пачке. Леви выбрасывает третью и возвращается в собственную комнату, так и не закурив.

II

Когда она впервые поняла, как плотно они связаны? Наверное тогда же, когда впервые прикоснулась. Это было почти то же касание, которое случилось в пещере под Храмом: Эрен раскрыл для неё другие грани мира, Основатель показал ей чужие воспоминания, чужую суть. Коснувшись Аккермана, Хистория ничего не увидела: ни прошлых жизней, ни чужих мыслей, — но ощутила, столкнувшись костяшками с его предплечьем, как что-то внутри натянулось. «Я королева, я могу делать, что пожелаю. Попробуй возразить, если…» Леви улыбнулся и, кажется, хохотнул. Друзья за её спиной замерли. Было странно, но правильно. Хистория подумала ту мысль, которую до неё думали все Райссы, сталкиваясь с Аккерманами так плотно: «Чёрт». Что это наследственное, она знать не могла.

***

Когда он впервые ощутил неотвратимость этой связи? Пожалуй тогда, когда Хистория подняла на него глаза и сказала: «Хорошо, я сыграю эту роль!» Нахлынувшее напряжение отпустило его, и он подал руку, поощряя её решительность и борясь с желанием улыбнуться. Улыбнуться хотелось не ей, а внутреннему ощущению правильности. Он ощутил, будто выполнил важную миссию, заставив девчонку сесть на трон. Леви долго не понимал этой эйфории, не анализировал, почему во время коронации смотрел, не моргая, и почему корона на голове Хистории обладала для него совершенно гипнотическим эффектом. В голове билась мысль «правильно-всё правильно-правильно», а Леви пытался отделаться от ощущения, что заставил Хисторию сесть на трон не только по приказу Эрвина — скорее, согласно внутреннему голосу, бубнящему это своё «всё правильно». Хистория должна была быть королевой — в этом он не сомневался. Но когда она стала ей отчасти его стараниями, он почувствовал, что мир завершил оборот и круг замкнулся. Он привёл её туда, где ей суждено было оказаться, будто сдержал данное кем-то другим слово. И его стремление пожелать ей долгих лет жизни тоже было чьим-то ещё, совсем общим. С поднявшимся из первобытных глубин инстинктом защищать девчонку Леви на время разобрался.

III

Пока Леви проводит с Хисторией время за тесным сотрудничеством, он не обнаруживает в себе ничего странного. Конкретный и привычный ему инстинкт обезопасить сменяется чем-то тёмным тогда, когда их пути становятся всё более различными. Через полгода сидения на жопе в столице он возвращается за Стены, а Хистория остаётся во дворце. Они не пересекаются, не видятся даже по долгу службы, и Леви не ощущает её постоянного присутствия, к которому привык за шесть месяцев. Пустота не откликается и никак не мешает поначалу, со временем Леви даже кажется, что он отвык от королевского присутствия. Пока однажды Аккерман не обнаруживает себя подскочившим на кровати задолго до рассвета с трясущимися руками и расползающимся пятном на простыне. Он знает, что ему снилось. Он не помнит, чтобы с ним даже в семнадцать случалось что-то подобное. И он наученный: знает, что случайностей не бывает, но ждёт ещё несколько недель перед официальной встречей с королевой, после которой верить в случайности и совпадения не выходит совсем. Хистория дёргается, как ужаленная, стоит ему появиться в общем зале. Когда она впервые за несколько прошедших месяцев смотрит ему в глаза, гнев, удивление и отчаяние смешиваются в её взгляде в чудный вихрь нечитаемых эмоций. Леви не уверен, что кто-то кроме него это замечает. И то, как Хистория вдыхает, — глубоко и жадно втягивает воздух животом, будто первый вдох делает, — когда он оказывается неподалёку, и в напряженном взгляде её читается секундное облегчение. Всё это говорит ему больше, чем он хочет знать. Леви отслеживает, что чем ближе он подходит к королеве, тем менее ощутимой становится дрожь в руках, тем меньше делаются взрывы внутри головы, тем слабее колотит от кишок до затылка. Поэтому на церемонии, ради которой, собственно, и затевалось всё это сборище, тихо становится рядом. И лишь слегка удивляется, когда девчонка молча берёт его за руку — плечи её заметно расслабляются, а ноги перестают ходить ходуном. Его догадка подтверждается. Но он от этого ничего не выигрывает: собственное дурное самочувствие он бы потерпел, но эгоистичная девчонка терпеть вряд ли станет.

***

Хистория не согласна так просто поддаваться необходимости. Для начала: она не понимает, почему обычного присутствия внезапно перестаёт хватать. Каких-то пару недель назад ей было достаточно просто появления Леви, чтобы в голове прояснилось. Теперь же её весь день колотит озноб, если она за него не подержится. Инициировать физический контакт с кем-то вроде капитана — та ещё задачка. Не говоря уже о том, что Хистория на самом деле не хочет ничего такого. — Дайте мне руку, — всё равно говорит она, даже если против воли. Потому что потерпеть минутное касание лучше, чем ночью выть в подушку от невыносимой мигрени. Если уж совсем честно, она что угодно готова потерпеть, чтобы избежать мучений. Ну, как что угодно — на самом деле она не верит, что потребуется что-то большее. До тех пор, пока не проходит ещё неделя и ей не приходится обнимать Леви так неистово, словно они последние люди на Парадизе. Такое она терпеть совсем не готова, но ей не оставляют выбора: капитан чуть не выкашливает лёгкие под аккомпанемент своего лживого «я в норме», а у Хистории сердце разгоняется до ста сорока ударов в минуту, не меньше. Поэтому приходится принять решение. В объятия Райсс втягивает его почти насильно и ненавидит за то, что приходится ещё и уговаривать. Будто она единственная, кто не переживёт. К счастью, есть вещи, которые Леви понимает инстинктивно. Когда привычные средства не помогают, а состояние «на грани» играет новыми красками, просить, уговаривать и приказывать не требуется. Они просто без всякого умысла пересекаются в коридорах дворца в один из таких дней, и ситуация в момент выходит из-под контроля. Она всего лишь молча цепляется за отворот его кителя в привычном нуждающемся жесте, а в следующую секунду её впечатывает в стену общим шагом и приятной тяжестью его тела. Леви наклоняется к её рту без слов и колебаний, отчётливо демонстрируя собственное намерение и ясно видя её. Хистория целует его взахлёб и чувствует себя путником, набредшим на оазис в пустыне: вся вода мира достаётся ей, и она заглатывает с той жадностью, с которой пьёт человек, не знающий, когда снова придётся утолить жажду. После этого всё кажется каким-то незначительным, и что придётся терпеть дальше — уже неважно. Для неё это точка невозврата.

***

— Что это было? Что ты сделал? Отвечай, Леви! Если бы Хистория могла свободно двигаться, ему бы уже прилетело в нос гневным королевским кулаком. К счастью, она, не отошедшая от волны ощущений, не способна даже соображать, поэтому просто пялится на него во все глаза и нетвёрдым, заплетающимся языком требует ответов, которых у него нет. — Да не вопи, ничего я не делал. Едва двинулся, — отмахивается Леви, сжимая зубы. Не ради её истерик он забрался в эту кровать, и если терпит этот абсурд, то потому лишь, что спазм, согнувший в загогулину само мироздание, отступает. С того момента, как он прикоснулся к королеве, фанатично и жадно притянул за затылок — тогда мир расправился вместе с его грудной клеткой. Видит небо, он это не специально. Для него всё это зашло слишком далеко уже тогда, когда девчонка впервые стиснула руки на его спине. Но раз уж они твёрдо вознамерились не дать друг другу подохнуть, пришлось расширить горизонт дозволенного. За объятиями последовал поцелуй (после него Леви свободно дышал почти что неделю), и ситуация, в которой они оказались теперь, тоже представлялась неизбежной. Как бы он ни оттягивал, — а оттягивал он добрых две недели, чем чуть не прикончил их обоих, — они бы всё равно оказались здесь, в состоянии бесконечно возбуждённом и удивлённом. — Почему я… — во всяком случае, на лице Хистории удивлении читается отчётливо. — Кончила? — любезно подсказывает Леви, не стесняясь в выражениях. Он всегда называет вещи своими именами. Королева, не королева — всё одно. В его предобморочном состоянии — тем более. Но Хистория явно не об этом хотела спросить: она возмущённо закатывает глаза, будто он неправду сказал, и толкает его в плечо горячими пальцами. — Не ощущаю больше… этого… совсем, — поясняет она криво, не пытаясь даже найти нормальное объяснение. Не за чем: он знает, о чём она. Он и сам чувствует, что снова способен дышать и контролировать собственное тело, хотя в счастливой позиции Хистории пока что не оказался: ей оргазм достался удивительно легко и быстро. И всё же с тех пор, как он к ней прикоснулся, тошнота отпустила, а внутренние органы, до этого будто перемешанные в кашу, вернулись на отведённые им места. Леви сполна осознал фразу «ощутить себя человеком». Он и до этих бредовых обострений был близким знакомым боли, но приступы даже по его меркам были болезненными. — Поздравляю. Потом отпразднуешь. Едва ощутимым движением он напоминает о ситуации, в которой они оказались и которую неплохо бы довести до логического завершения для обоих. «Развернись, уйди, ещё не слишком поздно». Но отчего-то Леви уверен, что просто бездарно сдохнет через пару дней, если сейчас отлипнет от девчонки, и в благородного рыцаря играть не спешит. Хистория моргает ошалело, будто не может поверить, что разрывающее ощущение в кишках, голове, пятках, во всём теле, наконец-то прошло. Но двигается первая и сама, и это движение Леви чувствует так же остро, как недавнюю сокрушительную боль. Может даже острее, потому что Хистория ярче боли. К боли он хотя бы привык. К накрывающему с головой облегчению, обхватывающему всё тело удовольствию, проникающему через все пять чувств — к такому Леви не готов, потому что это ощущение отличается от обычного оргазма, от простого «хорошо». Оно не физическое — оно размазано по всем пластам. — Так, да? — спрашивает Райсс, поглядывая на него из-под опущенных ресниц даже с любопытством. Леви просто кивает, не в силах открыть рот для вменяемого ответа: он не слишком умеет подбирать выражения, а нынешнее состояние и вовсе описать не способен. Стон неплохо подходит в качестве универсального способа изъясняться. Хистория улыбается снисходительно, высокомерно. У Хистории, впрочем, у самой быстро заканчиваются слова, стоит ему тоже взяться за дело.

IV

— Эй, Эрен, головой отвечаешь. Если что с ней случится, распну. С Леви в таком настроении лучше не спорить: можно лишиться зубов, ушей и других стратегически важных частей организма. С Леви же в таком настроении и с таким лицом спорить не станет даже Эрен. Аккерман, передавая Райсс с рук на руки, выглядит так, будто способен одной ногой пробить внешнюю стену. Эрен молча кивает и отдаёт честь, даже не пытаясь уточнять и связываться. Хистория на заявление никак не реагирует, умело делая вид, что ничего не слышала и все эти подозрения, не в первый раз скользящие по лицу Йегера — сплошная глупость. Хисторию чёрта с два раскусишь. Но в одном Эрен уверен: если с королевой что-то произойдёт, капитан его и правда распнёт. Даже не посмотрит на то, что он Надежда Человечества.

***

— А где капитан? — спрашивает Хистория, когда они скопом заваливаются в её сад после миссии, и, кажется, даже белеет. Командира среди них действительно нет, но никто даже подумать не может о выводе, который Хистория делает из его отсутствия. Саша на всякий случай придерживает её за плечи, а Эрен быстро вмешивается во внутреннюю панику, пока королеву не пришлось приводить в чувство после обморока. — Он в порядке. Уже новобранцев гоняет, — сообщает он, нервно посмеиваясь. Следует неловкая пауза, и никто из 104-го не знает, что сказать после такого приветствия. Хистория единственная, кто чувствует себя в своей тарелке и совсем не ощущает будто бы, как неловко всем от её беспокойства за Леви. — Я рада, что вы целы. — Ага. Сперва-то про капитана спросила, — оскорблённо бурчит Конни на ухо Жану. Эрен разделяет его обиду и подозрения: они с Хисторией связаны как никто родительскими стараниями, он в ответе за то, что у неё нет семьи, и он тот, кто должен передать Основателя королям. Но дело не в обиде: Эрену просто любопытно, и он не понимает, как что-то подобное могло приключиться с восхитительной Хисторией и бесстрастным командиром. Правда он не знает, что именно приключилось: всё, что достаётся отряду — подозрения. Поэтому, улучив свободную секунду наедине, Эрен всё-таки спрашивает с традиционным для себя отсутствием такта: — Хистория, это, может, не моё дело, но я должен спросить… Ты и капитан Леви… Йегер искренне надеется, что королева его поймёт с полуслова, поэтому не заканчивает фразу. Он и не знает толком, как её закончить. Хистория, впрочем, тоже не знает, о чём он: она ждёт окончания несколько секунд, затем вопросительно приподнимает бровь, и в её глазах мелькает непонимание. — Капитан Леви и я? — повторяет она вопросительно-уточняюше. — Ну, вы… ты знаешь… вместе? Во взгляде королевы читается замешательство, будто она не знает, как это — вместе. — Я имею в виду, вы любовники? — выпаливает Эрен и удивляется ничуть не изменившемуся лицу собеседницы. Хистория не краснеет, не бледнеет, и замешательство из неё никуда не пропадает. Она будто не над ответом думает, а всерьёз раздумывает над положением дел. Словно существует много вариантов ответа на такой конкретный вопрос. Эрен бы предпочёл, чтобы она его осмеяла или замешкалась — это было бы ожидаемо. Но размышление, написанное на лице Хистории, вгоняет его в ступор. — Мне очень важно, чтобы он был рядом, — наконец отзывается она, несколько молчаливых минут спустя. — Вот тут, — она указывает по правую руку от себя. — Не могу объяснить. «Я знаю это ощущение», — оторопело осознаёт Эрен, живо представляя по правую руку от себя Микасу. Наверное, это то, что он чувствует к ней — необходимость её существования. Только несколько часов спустя после неловкой беседы с Хисторией Эрен понимает, что на его вопрос она так и не ответила.

***

— Ханджи, заткнись, — Леви на грани уничтожения разумной жизни в штабе, но командор Легиона и не думает униматься. — Заткнуться? Да ты совсем помешанный, Леви! Как мне заткнуться, когда ты влюблён? В королеву! Ты, Аккерман! Влюблён! В королеву! Дурной вывод, сделанный Ханджи из сборища слухов, домыслов и просто из того, что Леви слишком долго смотрел на Хисторию, обещает Аккерману много головной боли. То есть, Зои, конечно, объяснила, из чего именно вывела свою формулу, но Леви особо не слушал, как и остальную её болтовню. Он просто знает, что действительно смотрел на Хисторию слишком долго — это единственное, в чём его действительно можно обвинить. — Попробуй. С опытом приходит. И я не влюблён. Доказывать что-то Ханджи бессмысленно. Она сама уже всем всё доказала, даже если это неправда. Эту упрямую женщину не разубедить. Разве что умными словами, которых у Леви нет, или экспериментами, которые он проводить не станет. — Так уверенно говоришь, как будто знаешь, что такое любовь? — скептически осведомляется Ханджи. «Свободный выбор прежде всего». — Я знаю, что такое любовь, — спокойствие в его голосе заставляет её умолкнуть. Он ничего к Хистории не ощущает, но ему критично, до трясущихся поджилок и проклятий в адрес немногочисленных знакомых богов, чтобы она жила и существовала где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки. И мог ли однажды ощущать к ней что-то, теперь наверняка никогда не узнает: всё, что есть уже и навсегда — проклятое наследство Райссов и Аккерманов. А это точно не свободный выбор. Поэтому точно не любовь.

V

Всякий раз, когда он добирается, наконец, до Райсс, вселенная делается маленькой незначительной точкой. Может, и вовсе перестаёт существовать, а с ней и сам Леви Аккерман, его проблемы, беды, упущенные возможности, несуществующие сожаления (существующие, но не вслух). Все это смывает волной, Хистория словно растворяет часть его сути, и каждый раз Леви будто заново рождается; она перезаписывает его программу. Даже если Райссы не могут перенастроить Аккерманов, ей почему-то удаётся. Не память перезаписать, так перезапустить базовые настройки. Не признаваться же девчонке, что так хорошо ему ни с кем не было. Потому что это всё равно не её заслуга: она не то чтобы опытна и не то чтобы внимательна, заботлива только постольку-поскольку, но зато полна энтузиазма. Но дело не в нем, не в её энтузиазме, даже не в её готовности и не её желании — дело в желании обоюдном. В страшной, смертельной необходимости, обостряющей даже обычный взгляд до нервной трясучки. В каждом прикосновении и поцелуе ощущений столько, что благословенное облегчение сливается в одно с постоянным довлеющим проклятьем. Леви чувствует, что кровью расписывается, хотя чернила стоят прямо перед ним.

***

Хистория чувствует силу. Чужую как свою. Эта сила принадлежит ей, течёт сквозь неё, а иногда она вся делается сосудом и пристанищем этой чужой силы. Если в Леви действительно всё это есть, то она отчаянно хочет себе частичку. Она чувствует, что хоть чем-то в мире управляет, и если не своей судьбой, то тогда какой-то неясной материей. Она чувствует присутствие, надёжное, проверенное, по правую руку, и на это присутствие полагается без вопросов. Вселенная делается для неё простой, ясной и лёгкой. Она со всем может справиться. Она думала, что хорошо может быть только с кем-то, кого любишь. Или хотя бы к кому испытываешь нежность, привязанность, симпатию. Она ничего такого к Леви не чувствует, но всё то, что она ощущает, целуя его рот, сжимая плечи и сталкиваясь бёдрами до невозможной тесноты — всё это необъяснимо лучше чем «хорошо». И приятно, что без фальши: никакой лжи о чувствах, никаких сложных дилемм, никакого выбора — необходимость и только. Она наслаждается, но не столько присутствием Леви, сколько отсутствием боли. И принадлежащей ей силой.

VI

— Почему у меня нет ничего такого с Микасой? — Хистория перекатывается на живот, сминает под себя всё одеяло, и Леви давит усталый зевок. Ему чудится сожаление в её голосе, и он ухмыляется, игнорируя желание скабрёзно пошутить над предпочтениями королевы. Совсем не традиционными, где-то даже сомнительными предпочтениями, которые она так успешно игнорирует в его компании. У него нет ответа на этот вопрос, как и на многие другие, которыми они обмениваются с тех пор, как обоюдно признали наличие «этой дерьмовой шутки», обвившей так плотно, что не вздохнуть без разрешения. Вопросы копошатся в головах обоих, выстреливая неудобной правдой в самый неожиданный момент: «Сколько дней ты можешь продержаться?» «Ты знаешь, когда я в опасности?» «У тебя сознание напрочь вырубает, или где-то там проблеск остаётся?» «Это твоя воля или моя?» За ними следует обоюдное молчаливое раздумье. Леви может только догадываться, что Микаса не рабочий вариант для Райсс, потому что она рабочий вариант для Йегера. Леви помнит, как она напала на него в Шиганшине, когда они с Эреном затеяли потасовку над телами Эрвина и Армина. Удар в челюсть был что надо. А её пустые, безжизненные глаза, наполненные первобытным страхом и желанием защитить — красноречивым дополнением к общей картинке одержимости. Чем связаны Эрен с Микасой, Леви не знает, но ему кажется, что он сам с королевой связан кровью. — Этот вопрос не настолько увлекательный, чтобы обсуждать его сейчас. Завтра насыщенный день. Спи. К его удивлению, Хистория слушается. И когда он спустя пятнадцать минут ленивого отдыха поднимается, чтобы привычно вернуться в штаб на оставшуюся часть ночи, королева уже мирно спит.

***

Хисторию настораживает собственная покорность: она не спорит с Леви. Не в дань уважения бывшему командиру и не потому, что во всём с ним согласна, просто почему-то с некоторых пор его слова влияют на её решения. Он говорит «нет», и Райсс уверена, что это «нет» имеет законные права; он рассказывает, как организовывать работу приюта, и она следует инструкциям; он излагает общий с Ханджи план, и она соглашается. Даже если в глубине души она не согласна. Она думает, что это как-то неправильно, но чётко уверена в одном: Райссы всегда управляли своими творениями, а не наоборот. Поэтому не берёт в голову. Однако Хистория не знает всей истории: не знает, почему Аккерманов изгнали так стремительно, так поспешно после долгих лет служения; не знает, что почти все Райссы до неё, выросшие на тайном знании, побаивались Аккерманов. Причина бояться была: в случае физического закрепления контракта безупречная власть королей над слугами делалась непростительной двусторонней связью с последствиями. С таким обоюдным волеизъявлением эти люди могли добиться власти, которая была только у правителей, пошатнуть позиции создателей, навязать собственное мнение. Если бы они захотели, они бы подчинили Райссов своей воле, оставаясь с нетронутой памятью и устрашающими навыками. Физическая инициация была недопустима, но, к сожалению, проверена на горьком опыте. Когда правители поняли, какого монстра создали, они поспешно обрубили связь: сознательно держаться подальше от своих творений не выходило, и короли прогнали всех живых представителей за дальнюю Стену, и до Ури никто из них не имел союзника из Аккерманов. Но Хистория с Леви оторваны от наследственности, никаких знаний об общем прошлом у них нет — все, кто могли бы их просветить, мертвы. Поэтому приходится принять как должное и двигаться наощупь, разрываясь между двумя противоположными желаниями. Иногда королева надеется, что капитан не вернётся из очередной миссии по зачистке территорий Марии. Иррациональная надежда, не имеющая ничего общего со здравым смыслом или ненавистью. Хистория не ненавидит капитана: он герой, он спасал их так много раз, он сражается за человечество, он даже не плохой человек. Хистория просто искренне верит, что если его не станет, вся эта безумная обязывающая связь тоже прервётся. Она думает даже, что вот так просто: просто возьмёт и перестанет существовать. Тогда она наконец-то забудет о боли и бесконечном унижении от необходимости быть с Аккерманом. Вероятно, Леви в курсе её эгоистичного и совсем не справедливого желания. Он никогда не приходит отметиться после вылазок вместе с остальными, позволяя ей существовать в надежде и самообмане жалкие десять секунд, пока правда не будет озвучена. Хистория всякий раз уточняет сама: — А где капитан? На самом дне сознания живёт страх, что с его смертью боль перестанет уходить совсем. Но спрашивает Хистория всё же не из-за страха — из-за надежды.

VII

На этот раз Хистории не приходится спрашивать — она сама вестник. Она размыкает губы прежде, чем Флок успевает сообщить, и кивает, показывая, что знает. Ей не надо слышать сообщение о смерти, чтобы знать: мёртв. Потому что она больше его не чувствует. На самом деле — ничего не чувствует. Мир делается похож на вату, и это точно не воля Хистории. Ей грустно и больно, как при потере любого старого товарища, близкого знакомого, но она не понимает, откуда берётся это онемение: во рту, на кончиках пальцев, в ногах и всех чувствах. Она не чувствует запаха, не различает цветов и практически не способна ощутить температуру — хватается за ручку стоящего на очаге чайника, и Флоку приходится вырвать его силой. На королевской ладони остаётся уродливая метка ожога — Хистория не чувствует даже боли. — Хистория, — суетится второй жилец этого небольшого дома. Ханс слишком печётся о ней, о её состоянии, о ребёнке. — Я в порядке. Дайте мне пару минут. Она присаживается в кресло-качалку на широкой веранде и хранит молчание. Через несколько бездыханных минут мир возвращается к обычному состоянию — Хистория делает закономерный вывод, что всё прошло. Чужая смерть не оставляет следа. Вместе с разорванной связью отступает и боль.

***

— С возвращением в мир живых. Готова поклясться, ты был мёртв минуты три. Озабоченное лицо Ханджи проступает сквозь пелену тумана. Леви старается припомнить хоть что-нибудь: дату, недавние события, собственное местоположение, — но мир будто ватный, и он даже собственного тела не чувствует. — Где болит? Впрочем, неверный вопрос: где болит сильнее всего? Мне надо знать масштаб повреждений и можно ли тебя двигать. Командор подходит к вопросу по-деловому, и первое, что ощущает Аккерман — капли воды, стекающие с её волос и одежды на его лицо. Остальные ощущения возвращаться не спешат. Леви задумывается о боли, но внутри всё пусто, будто атрофировано. Единственное ощущение, похожее на боль, скребёт правую ладонь. — Здесь, — Леви подаёт Ханджи совершенно здоровую на вид руку. Ощущение в ней похоже на ожог. — Не могу рассмотреть видимые повреждения, — с сомнением отзывается Ханджи. — Давай лучше голову проверю? — отрадно знать, что чувство юмора её не покидает даже в такой паршивой ситуации. С трудом пополам Аккерман всё-таки припоминает случившееся: мерзкую обезьяну и опрометчивое замечание Зикка Йегера об элдийских детях. К горлу подступает тошнота — чувства медленно возвращаются, и Леви сжимает зубы, чтобы не выть. — Нам бы укрытие, — торопливо и нервно говорит Ханджи. Даже её ситуация пронимает. Она суетится. Из её поведения Леви делает вывод, что он совсем плох. Он прикрывает глаза и пытается сосредоточиться на ощущениях, успокоить дыхание, утихомирить боль, но вместо этого обнаруживает то, чего не ждал. — Тут немного вниз по реке королевское укрытие, — удивительно внятно произносит он. В обеспокоенном взгляде Ханджи мелькает подозрение. — Откуда ты знаешь? Оно же тайное. Только Эрен в курсе. Леви не знает — он верит ощущениям.

***

Ханджи, вымотанная, устраивается на диване. Хистория, укрыв её одеялом, проводит ночь без сна. Последнее, что она ожидает — командор и капитан в её маленьком тайном укрытии. Хотя, по правде, последнее всё-таки — живой Леви. Она застывает в дверном проёме, и мокрой, уставшей Ханджи с кровящей царапиной на голове, приходится её окликнуть, чтобы привести в чувство. Следующие несколько часов, пока они разбираются с бессознательным телом Аккермана, проходят как в тумане, и о собственной усталости Хистория вспоминает только с рассветом. Ханджи поддаётся её уговорам поспать, Ханс уходит за очередной порцией воды к колодцу — всю, что была в доме, они израсходовали на бинты, марли и полотенца. Хистории достаётся миссия дозорного. Она сама вызывается, не уверенная, что может уснуть. Ей необходимо привести мысли в порядок, разобраться с тем, что происходит внутри, пожелать Леви скорейшей смерти или помолиться Имир о его выздоровлении. Даже теперь, после ночи ритуальных плясок, никто из них не уверен, что он будет жить. Хистория, меньше всех уверенная, что ей это надо, берёт его за руку, прикрывает глаза буквально на секунду. Просыпается она от нервного движения — перебора пальцами по её ладони. Солнце стоит высоко. Хистория молча, с удивлением смотрит в лицо Леви. Не перетянутый тугой повязкой глаз пристально изучает обстановку.  — Привет, Величество, — тихо, но ровно говорит Аккерман, и Хистория не знает, почему следующие двадцать минут ревёт как семилетка, стараясь при этом больше никого не будить. Леви заглатывает кувшин воды за раз и смотрит на неё внимательно, слегка неодобрительно. — Завязывала бы ты с этим сентиментальным дерьмом. Мне и так паршиво, — недовольно хрипит Леви, но Хистория эгоистично считает, что он может подождать с недовольством. В конце концов, он жив — пусть радуется. — Сейчас будет полегче, — обещает Хистория, отпускает его руку и заставляет его проглотить травяной отвар, снимающий болевой синдром. — Надолго ли? — хмыкает Леви, роняя голову обратно на подушку и морщась от горькой травы. Скепсис в его голосе Райсс где угодно узнает. Эта знакомая интонация вызывает улыбку. — На какое-то время, — пожимает плечами Хистория, у которой снова нет ответа. Зато впервые за долгое время она не страшится будущего: оно не несёт обещание завтрашней боли. Потому что завтра Леви точно так же будет здесь, где положено — неподалёку от неё. Надолго ли — неважно, если умеешь ценить короткие мгновения передышки. С остальным можно разобраться. — Спи, — приказывает Хистория и, удивительно, Леви слушается. Она взбивает соседнюю подушку и подтягивает ноги на кровать, укладывается удобно, что не так-то просто на её сроке.

 Ханджи неловко мнётся в дверном проёме, и Хистория никогда бы не приняла её за стыдливую барышню. Она кивает ей спокойно и уверенно, и Зои, блеснув вымученной улыбкой, жестами объясняет, что будет в соседней комнате. Прикрывая глаза, Хистория чувствует уже привычную силу. Чужую. Свою.