Когда-нибудь

Предупреждение, что их следующая встреча может плохо кончиться, Николай вспоминает. Но слишком поздно. Перед ним возвышается, как неприступная скала, Яков Петрович Гуро собственной персоной. Будто и не прошло трех месяцев с их последней встречи. Будто и не было ничего. Николая мутит так, что он практически не запоминает ничего, что было. Лишь отдельными картинками предстаёт перед ним вчерашний день. Утро в квартире Пушкина, где он говорит о том, что четыре убийства в Москве за последние две недели вовсе не то, что о них говорят. Между ними нет, кажется, ничего общего, но Александр Сергеевич пристально окидывает взглядом немногочисленную компанию и негромко произносит: — Это дело рук колдуна. Он охотится только за определенными людьми. С особым даром. Все четыре жертвы умели заглядывать в будущее. Кто-то умел больше, кто-то меньше. Но суть в том, что убив их, колдун получал энергию своих жертв, продлевающую его собственное существование. Услышав об увеличении собственной жизни за счёт других, Николая передёргивает. Этот вызов он расценивает как личный. — Главное, чтобы мы были первыми, — напоминает Пушкин, как всегда перед тем, как идти на любое дело. «Успеть раньше» — негласный девиз Братства поэтов, в которое так неожиданно для самого себя вступил Гоголь. Далее совершенно размытые картины поимки этого самого колдуна, который умудряется дважды довольно сильно приложить Николая головой об стену. Именно поэтому Гоголь и не смог покинуть «поле боя» до того, как туда заявятся их враги. Бесчувственное тело Николая уносят в экипаж, а Гуро, внимательно осмотрев особняк, потирает руки. Черт с ним, с колдуном, на сей раз улов куда интереснее. Не дай Бог Вам когда-нибудь встать на моём пути. Гоголь не думал, что это «когда-нибудь» наступит так скоро. Он приходит в себя на узкой лавке, укрытый старым куском мешковины вместо одеяла. Перед ним толстая решетка. С минуту Николай собирается с силами, старательно пытаясь унять головную боль и справиться с тошнотой. Кажется, сотрясение он все-таки получил. Но пугает не это. — Как спалось? — в голосе Гуро звучит неприкрытая ирония, когда он подходит к решетке и смотрит сквозь нее на свернувшегося в попытке облегчить свои страдания узника. — В-вы… — Да, как, собственно, и вы, Николай Васильевич. Какая встреча! Просто потрясающе, я поражен вашей храбростью, вашей преданностью делу и вашей глупости. Провалиться на первом же задании — это надо еще суметь! Николай старается пропустить мимо ушей этот яд, который так и льётся из уст старшего следователя Третьего отделения. Ему абсолютно всё равно, что он там говорит. Главное, чтобы больше никто, кроме самого Гоголя, не оказался здесь, за решеткой. — Скажите мне, Николай Васильевич, а в вашем замечательном Братстве не рассказали о том, что мы с ним находимся, мягко говоря, в сложных отношениях? — интересуется Яков Петрович, усевшись на стул напротив Николая. — Что вы хотите? — глухо спрашивает Гоголь. — Я вам говорил, чтобы вы впредь были осторожны. Но вы не слушали. И помешали мне поймать очень опасного преступника. Помешали мне в моей работе. Вы ступили на очень опасный путь, Николай Васильевич. И это еще одна глупость. Яков поднимается на ноги, оправляя полы алого пальто, бросает на Гоголя странный взгляд: — Увидимся, Николай Васильевич! Я надеюсь, по крайней мере… Дальше все начинает напоминать один из кошмаров Николая. Два крепких, рослых конвоира выводят Николая и вместе с ним идут по длинному темному коридору до широкой лестницы. Пытаясь сначала считать ступеньки, Николай сбивается на тридцать второй и бросает это бесполезное занятие. Тем более, что совсем скоро ступеньки вообще отходят на дальний план. Николая приводят… в пыточную. Ну, или комнату для допросов. Так ее называют провожатые, довольно болезненно заковывая руки Николая над его головой и оставляя в одиночестве. Кажется, это уже не просто плохой сон. Николай стоит долго, час, два, может больше. Он переминается с ноги на ногу, встряхивает головой, силясь размять затекшую шею, а руки вообще начинают ныть, поскольку вес тела потихоньку переходит только на них. Когда у писателя, кажется, совсем не остается сил стоять, он снова видит перед собой Якова Петровича. Тот сидит на стуле, закинув ногу на ногу, и улыбается. — Как вам наши замечательные казематы, Николай Васильевич? Не правда ли, чрезвычайно уютные? Николай силится смотреть прямо и ровно, но от усталости уже слабо соображает, что к чему. — Вы сами виноваты в том, что с вами произошло, не стоит сердиться на меня. Я-то как раз хочу вам помочь. Дело в том, что раз вы помешали нам поймать колдуна, то, в таком случае, сможете быть полезным в других операциях. Моё руководство просит вас, любезный Николай Васильевич, посодействовать нам в следующем деле. Наш Орден ведет много разных интересных расследований. Зря вы тогда отказались в него вступить. — Вы хотите, чтобы я помогал вам? — очень тихо спрашивает Николай, с трудом ворочая пересохшим языком. Голова кружится еще сильнее, кажется сейчас просто наизнанку вывернет. — Да. Поможете, и можете убираться на все четыре стороны, — Яков поднимается на ноги, обходит повисшего на руках писателя и улыбается, остановившись напротив его лица: — наверно, не слишком приятно находиться здесь? Но, я вас уверяю, голубчик, спустись вы еще ниже, увидели бы массу всего интересного. Однако я от души советую вам все-таки не спускаться. Обратно потому что уже не выйдете. Своими ногами уж точно. Николай вздрагивает, когда теплая ладонь Якова Петровича касается его разбитого виска, из которого всё еще сочится сукровица. — Какая неприятность, Николай Васильевич. Мне очень жаль, что вы попали в такое затруднительное положение. Но если мы будем действовать сообща, я вам обещаю, что помогу вам отсюда выбраться. По старой дружбе, так сказать. — Вы мне не друг, — еле слышно, но всё же уверенно отзывается Гоголь. Гуро усмехается краем губ: — Упрямства, конечно, вам не занимать, но это не самая лучшая черта вашего характера. Благоразумия вам не хватает, голубчик. Что ж, отдыхайте. Вернусь часика через два. Может тогда вы будете более склонны к сотрудничеству. Николай вновь остается в одиночестве. В так называемой комнате для допросов влажно и холодно. Дрожь пробирает измученного писателя, он начинает замерзать. Так и до воспаления легких недалеко. Помочь? Помочь Гуро? Это звучит странно. Еще каких-то два-три месяца назад Николай не раздумывая бросился бы туда, куда указал бы Яков Петрович. Но не сейчас. Сейчас хоть как-то посодействовать Ордену равносильно предательству Братства. Николаю больно. Пересохшие губы кровоточат, а изнутри поднимается волна нарастающего с каждым часом кашля. Перед глазами всё размыто, удары об стену не прошли бесследно. Писатель уже не стоит, он практически висит на израненных руках, которых он почти не чувствует. Поскорее бы долгожданный обморок, Николай чувствует, что до него недалеко. Хоть ненадолго погрузиться в такой знакомый мрак, где в этот раз по крайней мере не будет боли. Что-то теплое касается его лица, и Николай вздрагивает. — Тише, тише, голубчик. Не дергайтесь. Звякает цепь, руки выскальзывают из кандалов, колени предательски подгибаются, и Николай падает на каменный пол. Но еще до соприкосновения с ним всё те же сильные руки ловят его и доводят до стула. С трудом разлепив веки, Гоголь видит перед собой Якова Петровича. — Вы подумали над моим предложением? — негромко осведомляется он, поднося к губам измученного человека кружку. Николай пьёт, захлебываясь и кашляя. Вода правильно тёплая, от холодной он бы после первого глотка бы зашелся в удушающем кашле. На плечи опускается что-то мягкое и теплое. Краем глаза Николай замечает знакомую алую ткань. — Согласитесь. Громко!  Николай вздрагивает, резко вскидывая взгляд. Гуро перед ним стоит, оперевшись на знакомую трость. Черные глаза его неясно поблескивают при тусклом свете маленького окна под самым потолком. Неужели показалось? — Я… Согласен помочь вам, — как можно громче произносит юноша. А в следующее мгновение кружка выскальзывает из ослабевших пальцев и падает в ноги погружающегося во тьму Николая.