Когда-нибудь

Николай приходит в себя на сидении кареты. Руки у него связаны за спиной, а на глазах повязка. Молодой человек вздрагивает от внезапного прикосновения к собственному локтю. — Тише, голубчик, не переживайте. Вы под моим присмотром. Уж простите за некоторые неудобства, но вы все-таки арестованный на данный момент. И не должны видеть, куда мы едем. — Почему… Почему вы усыпили меня? — хриплым со сна голосом интересуется Николай, пытаясь, наконец, принять вертикальное положение, поскольку руки, стянутые за спиной, уже немного сводит от неудобного положения. — Транспортировка арестованных — не слишком приятная процедура. Я решил облегчить ее для вас, поскольку наши конвоиры особо не церемонятся с такими, как вы, милейший, — голос Гуро звучит совсем рядом, — будьте осторожны в своих высказываниях, когда мы приедем. И давайте я вам помогу. Жаль мальчишку… Влез сам не понимая куда… Пытается как-то приносить пользу… И ведь тянется, несмотря на жестокие слова, смотрит с затаенной болью. Хочется отпустить его, приказать уехать куда-нибудь подальше, защитить от всего этого… Мало он натерпелся? Но нет, Яков знает, что это опасней всего. Не сейчас. Еще не время. Карету заносит вбок, и Николая бросает прямо на колени Гуро. Яков чисто интуитивно хватает его за плечо, удерживая от падения, а потом снова помогает сесть, приобняв за талию. Бледное лицо писателя заливает румянец смущения, но Яков улыбается про себя, с трудом удерживается, чтобы не снять с него повязку. Хочется заглянуть ему в глаза, прочитать мысли, которые Гоголь просто не умеет скрывать. Наконец экипаж останавливается. Яков первым выходит из кареты, сопровождающие их два конвоира вытаскивают следом Гоголя. Когда повязку снимают, перед Николаем высится высокий дом на окраине Петербурга. Яков Петрович поднимается по широкому крыльцу к двери и трижды стучит дверным молотком. За дверью слышатся шаги, шум, а затем на пороге появляется бледное без кровинки лицо слуги. — Следователь Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Яков Петрович Гуро, — холодно представляется Яков. — Господин следователь… Мы вас ждали… Горе-то какое! — слуга всплескивает руками и уступает дорогу. Яков оглядывается, кивает сопровождающим. Те подталкивают Николая следом. Идти, словно осужденному, со стянутыми за спиной руками неудобно и неловко. Особенно когда слуги настороженно поглядывают на него, тихо перешептываются. Вся компания проходит по коридору в гостиную и замирает на пороге. Николай, выглянув из-за плеча стоящего впереди Гуро, невольно охает и зажмуривается. Картинка и вправду отталкивающая. Посреди гостиной лежит толстый ковер, а на нем, словно неубранные игрушки, валяется отрубленная женская голова, левая кисть и два пальца. Остальное тело лежит в кресле, под которым натекла уже немалая лужа крови. — Какой пассаж, — роняет Гуро, чьи внимательные глаза уже скользнули взглядом по комнате, — и кто перед нами? — Барыня… — шепчет появившийся позади слуга, с каждой минутой бледнеющий все больше и больше. — Из хозяев еще кто-то есть? — уточняет Яков. — Супруг… Михаил Антоныч… Позвать? — Конечно, звать! — Рявкает Гуро, и слуга бросается исполнять поручение. — Ну и что вы скажете, Николай Васильевич? Только вы в обморок-то не падайте, хорошо? У нас дело. Николай, который уже две минуты стоит с закрытыми глазами, сглатывает, чувствуя, что ноги становятся ватными. — Я не… не знаю, кто мог сделать подобное… — Выяснить это — наша с вами задача, — Яков обходит тело, внимательно осматривает шею, из которой еще течет кровь. Стена за креслом вся забрызгана алыми пятнами, что тоже не прибавляет бодрости духу, — удивительно… Вы знаете, Николай Васильевич, а головушка-то не отрублена и даже не отрезана. Ее просто оторвали. Гоголь пошатывается, и от падения его спасают только крепкие руки его сопровождающих. Что-то мелькает на периферии сознания, касается и исчезает, оставляя зыбкое ощущение какой-то чертовщины. Яков цокает языком. — Развяжите и оставьте нас, — с холодком в голосе приказывает он. Николай разминает затекшие руки и отходит к стене, прислоняется к ней. От неожиданной слабости мысли в голове кружатся нестройным хороводом, и Николаю всё никак не удается ухватить нужную. Позади слышатся шаги, и в комнату входит невысокий, очень бледный мужчина. Он нервно оглядывает женскую фигуру в кресле, со свистом втягивает носом воздух и всхлипывает. — Ну-с, господин… — Залесский, Михаил Антонович… А вы… — Яков Петрович Гуро. Старший следователь Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии. Вы обнаружили тело? — Гуро переводит взгляд с Гоголя на вошедшего. — Да… Где-то около часа назад… Вчерась мы с Верой Владимировной немного поссорились… Она изволила спать одна. Сегодня утром заходил ее проведать, а она… — хозяин дома резко вдыхает носом воздух, зажимает лицо ладонью и сгибается буквой г. Николай, несмотря на собственное недомогание, участливо бросается к нему на выручку. Но стоит ему коснуться рукава несчастного Михаила Антоновича, как Гоголя резко встряхивает от макушки до пальцев на ногах, и он видит огромную медвежью морду, в ушах звенит женский крик. Огромное, на пол-стены зеркало разлетается на мелкие кусочки, а в его осколках отражается перекошенное от ужаса женское лицо, до ужаса напоминающее то самое, что у отрубленной головы имеется. Мерзкий запах возвращает его в реальность, вызывая острую головную боль. Николай откашливается, силясь рассмотреть склонившуюся над ним размытую от выступивших на глазах слез фигуру. Неожиданно заботливые руки придерживают его за плечи и подносят к губам фляжку. Николай глотает терпкое ароматное вино, мгновенно возвращающее ясность мысли. — Вероятно, нам всем следует перейти в другую комнату, поскольку находиться здесь уже немного затруднительно, — предлагает Яков, крепко сжав длинными пальцами запястье Гоголя, удерживая его в вертикальном положении и одновременно давая понять, что он рядом. Никто не возражает, и они переходят в небольшую столовую. Николай в изнеможении опускается на стул и прикрывает глаза. Его немного трясет. — Скажите, Михаил Антонович, голубчик, а сколько у вас в доме слуг и можно ли на них посмотреть? — ядовито-любезным тоном интересуется Яков. Хозяин дома согласно кивает: — Я сейчас вернусь и всех вам покажу, господин следователь. Едва мужчина уходит, Гуро тут же приближается к Николаю и дает ему флягу. — Выпейте, любезный Николай Васильевич. На вас лица нет. Что вы увидели? Николай делает несколько глотков. Он не знает истинную причину, по которой в голове начинает проясняться: то ли от вина, то ли от неожиданной заботы Якова Петровича. Он возвращает фляжку Гуро и несколько минут молчит, собираясь с мыслями. — Медведь… Огромный… Разбитое зеркало… И эта женщина… Она кричала от ужаса… — Весьма занимательно, — резюмирует Яков, бросив пристальный взгляд на юношу, — это всё? Гоголь кивает головой, он действительно больше ничего не знает. Пока. — Вот все, Яков Петрович. Слуг у нас немного: кухарка Агафья, кучер Степан, мой Пётр, и Варвара, моей жены горничная, — представляет Михаил Антонович. Яков с вежливой улыбкой осматривает прислугу. Нет, точно не они. Даже кучер Степан, несмотря на высокий рост и широкие плечи, не смог бы голову голыми руками оторвать. Не зря Бенкендорф ему это дело показал, замешено тут что-то, что только Тёмный найдет. — Все свободны, — кивает Гуро, и прислуга возвращается к своим делам. Михаил Антонович переминается с ноги на ногу, чешет ладони и поминутно бросает настороженные взгляды на следователя. — Что же это такое, Яков Петрович? Кто такое мог сотворить? Николай, до этого момента наблюдавший за Гуро, переводит взгляд на хозяина дома и неожиданно вздрагивает. Да и как не вздрогнуть, когда человек на твоих глазах покрывается густой шерстью и увеличивается в росте? Гоголь встряхивает головой и снова видит перед собой нервного, немного напуганного невысокого человека. — Тело придется забрать, — Яков Петрович указывает рукой на дверь в соседнюю комнату, — да и убраться там не помешало. — Как угодно, Яков Петрович, — смиренно кивает Залесский. Он с благоговением наблюдает за каждым движением следователя, но едва сталкивается взглядом с Николаем, вдруг нахмуривается, закусывает нижнюю губу и прощается с посетителями с холодком в голосе. Уже в карете Николай без сопротивления позволяет сопровождающим его и Гуро конвоирам снова завязать ему глаза, и даже протягивает руки, но Яков Петрович раздраженно отсылает помощников и сам резко срывает ленту с глаз Гоголя: — А теперь, дорогой Николай Васильевич, рассказывайте всё, что думаете об этом деле.