Когда-нибудь

Через несколько дней навестивший Николая по требованию Гуро врач удовлетворительно кивает головой: — Поздравляю, молодой человек. Вы почти совсем здоровы. Рана затягивается, еще недельку, и сможете заниматься тем же, что делали до ранения. При этих словах Яков мрачнеет, а Николай, закусив костяшку согнутого пальца, пытается сдержать смех. Да, конечно, снова в бой с ведьмами, колдунами, упырями и прочим навьим отродьем. — Ну лучше бы вам поехать на юг, отдохнуть, возможно даже загореть. Вы всегда так бледны? — Это мой естественный цвет кожи, — кивает Николай. — Николай Васильевич у нас истинный аристократ, — усмехается Гуро, приблизившись к постели, на которой полулежит Гоголь. — Что ж, все-таки не пренебрегайте моим советом, юноша, — врач закрывает сумку и подходит к двери, — поскорее поправляйтесь. — Спасибо, — Николай поднимается следом, чтобы проводить, но Яков, метнув в него предупреждающий взгляд, сам закрывает за врачом входную дверь и возвращается в комнату. — Всё-то вам не сидится на месте, голубчик, — ласково замечает он, протянув руку и коснувшись темных волос. Николай робко улыбается, ластится под прикосновение, доверчиво закрывает глаза. — А вы, Яков Петрович? Если я вдруг захочу уехать в путешествие. Вы поедете со мной? Гуро молча приглаживает растрепанные пряди, на мгновение задерживает ладонь на макушке: — Моя работа, голубчик, требует моего постоянного пребывания в столице. Николай понуро опускает голову и тянется руками, обхватывает Гуро, прижимается лбом его ребрам. — Ну что вы, Николай Васильевич, расстроились? Будет вам. Сами наверняка ждете, когда от меня избавитесь. — Да как вы, — Николай резко вскидывает голову, смотрит возмущенными глазами, но продолжить не успевает — Яков ловко хватает его пальцами за подбородок и целует. Несколько секунд Николай застывает на месте, а потом неуверенно отвечает, цепляется тонкими пальцами в плечи Гуро, тянется к шейному платку, стягивает его. — Вы все-таки поосторожней, — смеется Яков, с удовольствием наблюдая за манипуляциями юноши, но Николай протестующе мотает головой, притягивая его ближе к себе, словно уже соскучился. Пальцы неловко с непривычки расправляются с пуговицами на жилете. Яков зарывается пальцами в темные волосы, шепчет что-то успокаивающее, помогает справиться с поясом на брюках, стягивает с плеч рубаху. Николай под ним теплый и отзывчивый, голодный и взволнованный. Тут надо не спугнуть, не навредить. Николай держится за него, как словно прощается навсегда, притягивает, прижимает к себе, кожа к коже, сердце к сердцу. Яков помогает ему выпутаться из рубашки, ласково гладит его по голове, успокаивающе шепчет на ухо. Он видит, что глаза Николая застила пелена — он сейчас не замечает ничего, только чувствует, ориентируется на звуки и запахи, реагирует на любое прикосновение так, словно это разряд тока. Яков накрывает губами чужие губы, целует исступленно, словно в последний раз. А может статься, что и действительно в последний. Если Гоголь уедет на юг, а в Гуро здесь на каком-нибудь задании попадет шальная пуля или же он напорется на чье-то коварное лезвие, их встреча сейчас действительно может стать последней. А эта близость, это единение нужно использовать по полной, чтобы не жалеть о не случившемся. Яков подается вперед осторожно, чутко реагируя на любое изменение в дыхании юноши под ним. Николай замирает от первого движения, напрягаются все мышцы. Гуро нежно зарывается пальцами в его волосы на затылке, успокаивает. Близость как таковая, а уж первая и подавно — для Якова всегда была чем-то особенным. С его природным умом и хитростью, приковывающей взгляды внешностью он никогда не страдал от недостатка внимания, в том числе и со стороны женского пола. Но в постель ложился исключительно с ровней себе, и никогда — из жалости или просьбе. Сам он должен был сгорать от страсти и желания, чтобы лечь с кем-то. А к Николаю у Якова уже давно была не только симпатия и глубокая привязанность. Он искренне полюбил этого странного, талантливого и чрезвычайно одинокого юношу, который сейчас замирает и вздрагивает от каждого его движения. И цель не навредить, не ранить, не сделать больно ни физически, ни морально — это цель становится превыше всех других низменных, эгоистичных. Удовольствие человека рядом с ним становится важнее его собственного. Яков целует губы, веки, лоб Николая, обнимает его, прижимает к себе — от желания укрыть от всего мира, защитить, присвоить себе, чтобы принадлежал только ему. И когда Николай в изнеможении откидывается на подушку и тяжело дышит, а на губах у него расцветает счастливая улыбка, Яков позволяет себе лечь рядом, заботливо укрыть юношу одеялом и взять его за руку, поднести узкую кисть к собственной груди, к самому сердцу. — Не хочу с вами расставаться, золотце мое, — шепчет он ласково, прикоснувшись губами к взмокшему виску Николая. Гоголь жмурится, отвечает на поцелуй робкой улыбкой. — Так не расставайтесь. Поезжайте со мной. Пожалуйста, Яков Петрович. Я не хочу ехать один. Да и вам не помешало бы отдохнуть. — Вам понравится Италия, — замечает Гуро, — куда-нибудь на побережье. Это будет прекрасный отдых. И море всегда рождает вдохновение. А я, голубчик Николай Васильевич, занят очень, право слово. Я бы с радостью… Договорить он не успевает — Николай резко поднимается на локтях и нависает над ним. — Я хочу, чтобы вы были со мной, — шепчет он, приникнув к самому его уху, щекочет лицо и шею длинными волосами, — умоляю, Яков Петрович. Гуро берет его лицо в ладони, улыбается мечтательно и нежно: — Что же вы со мной делаете, голубчик. Коленька… Я очень постараюсь вас не подвести, но ничего обещать не могу, понимаете? Давайте подождем несколько дней. Я должен подойти лично к самому Бенкендорфу. Только он и государь могут отпустить меня. А все попытки всегда заканчиваются одинаково. Так что не вините меня, хороший мой. Николай хмурится, прикусывает нижнюю губу, мотает головой. Нет ему дела ни до Бенкендорфа, ни до государя императора — только Гуро, Яков Петрович, и море волнуют сейчас его мятежную душу. Глаза Николая на краткий миг заволакивает чернотой. Яков смотрит в это завораживающий мрак, видит расчерченную кожу лица и шеи, клубы дыма за спиной. Истинный Темный. Его Николай. — Хотите сами меня отпросить? В таком виде вам точно никто не посмеет отказать, — улыбается Яков и притягивает Николая к себе для поцелуя. Тьма тут же исчезает из его глаз, возвращая привычную небесную синь. — Значит, мне нечего и надеяться? — расстроенно спрашивает Гоголь. — Надежда всегда есть, родной. Не тревожься понапрасну. Я сделаю все, что в моих силах, а их у меня не мало, ты знаешь. Ложись, Николенька. Отдыхай. Николай послушно опускается на подушку, подбирается Гуро под бок, закрывает глаза, предварительно уткнувшись лбом в его грудь. Яков гладит его по макушке, изредка прижимается губами к темным волосам. Спит Темный, не тревожимый страхами и переживаниями. Все двери открыты перед ним. А если попадутся закрытые, то Яков найдет, как их открыть. И заграницу они поедут вместе, думает про себя Гуро. За Бенкендорфом давно уже есть должок, который Яков держит на подходящий случай. А чем не подходящий поехать отдыхать с человеком, которого ты любишь всей душой?.. Конец