Когда-нибудь

Николай чувствует сквозь сон ласковое прикосновение губ к губам. Он открывает глаза и улыбается. Яков Петрович сидит рядом, бодрый, отдохнувший, причесанный и элегантный, как всегда. — Как самочувствие, голубчик? Николай зевает, передергивает плечами и несколько минут молчит, прислушиваясь к собственному телу. Рана, конечно, побаливает, но терпимо. Теперь его жизни ничего не угрожает, если он, конечно, не бросится танцевать джигу, рискуя, что швы разойдутся. — Жить буду, — уклончиво отзывается он. Яков наклоняется к нему, обхватывает ладонью за шею и чуть притягивает к себе, целует в лоб под предлогом проверки температуры, а затем целомудренно прижимается губами к устам. Николай не отвечает, замерев под прикосновениями, но и не отталкивает. — Больше я вас никуда от себя не отпущу, голубчик, — шепчет Гуро ему на ухо, — и не надейтесь. — Что, будете удерживать против моей воли? — напрягается Николай. — Нет, драгоценный вы мой. Сделаю всё, чтобы вы остались по собственному желанию. — Вы не можете заставить вас любить, — серьезно отвечает Гоголь, отстранившись и заглянув ему в глаза. Гуро тяжело вздыхает и отпускает его от себя. — Я хочу всё исправить, — тихо признает он, — я не буду скрывать, что пытался привлечь самого Бенкендорфа, чтобы быть с вами. Я был готов даже подставить вас, лишь бы заполучить. Но этим я вашу любовь и уважение не заслужу. Я не хочу вас мучить. Только скажите, Николай Васильевич, и я оставлю вас. Вы больше ничего обо мне не услышите. Николай молчит так долго, что Яков теряет надежду. Он поднимается на ноги, изящным движением запускает пальцы в волосы, поправляя прическу, одергивает камзол и слегка наклоняет голову: — Я рад, что вам гораздо лучше. Честь имею. Николай провожает его взглядом до двери и только у самого порога останавливает: — Яков Петрович! Гуро замирает, в пол-оборота поворачивается, глядит устало и сдержанно. Николай молча протягивает ему руку. Несколько секунд оба смотрят друг другу прямо в глаза, в самую душу. Затем Яков возвращается обратно к его постели и садится на край. Николай утыкается лбом ему в грудь, произносит еле слышно: — Попросите врача, как только будет возможно, отпустить меня. Александр Сергеевич — прекрасный друг, и я благодарен ему за внимание и заботу, но я устал находиться на чужом попечении. — Как вы отнесетесь к тому, чтобы я забрал вас к себе домой? У меня вы не будете чувствовать себя чужим. Это не дружеская помощь. Я хочу загладить вину. — Вы действительно готовы были отказаться от меня? — Николай поднимает голову, осторожно тянется рукой к чужим пальцам, касается нерешительно, будто боится обжечься. — Если таково ваше желание. — Яков Петрович… Я честно не знаю, что со всем этим делать… Я очень вас уважал… восхищался… почти боготворил. Потом был уверен в том, что вы меня просто использовали. А теперь… Вы сказали, что любите меня. Как? Как писаря? Как подчиненного? Ведь мы… мы же мужчины. Мы не можем испытывать друг к другу… влечение, — румянец заливает бледное лицо Николая, он отводит взгляд. — Любить можно и женщину, и мужчину. Ведь любят не за пол. Любят человека. Я люблю вас, люблю как человека, восхищаюсь вашим талантом, вашим умом, вашей душой. Вы нашли в себе силы простить меня — манипулятора, интригана и подлеца, — шепчет Гуро, — не бойтесь ваших чувств, дорогой мой. Не бойтесь, ведь я не желаю причинить вред ни вашему телу, ни вашей душе. И не причиню. Гоголь молчит, но Яков чувствует, как того сотрясает легкая дрожь. Одним легким движением Гуро обнимает юношу за плечи, успокаивающе гладит по спине: — Вам нельзя нервничать, голубчик. Я понапрасну тревожу вас, а вам нужно отдыхать. Вы должны выздороветь. Николай неуверенно обнимает следователя в ответ, замирает от ласковых прикосновений к собственной голове. Александр Сергеевич, случайно заглянув в комнату, неподвижной фигурой застывает на пороге, несколько секунд не отводит глаз, но очнувшись, тут же скрывается в другой части дома.

***

Через четыре дня врач милостиво разрешает Николаю совершить небольшую поездку, но только в лежачем состоянии и только в карете, запряженной спокойными лошадьми. У Гуро, естественно, всё имеется в наличии, и Гоголь, тепло распрощавшись с Александром Сергеевичем, сопровождаемый врачом, забирается в карету. Дорога, к счастью, занимает немного времени, а у подъезда дома их уже встречают заранее вызванные слуги, едва ли не внесшие Николая в дом на руках. Яков внимательно следит за каждым их движением, за тем, как Гоголь осторожно садится на разобранную постель и как ему практически сразу подают горячий обед. Яков заранее позаботился о том, чтобы навести порядок в квартире Николая. Он не скупится на небольшие подарки в виде нового белья, посуды, нанимает нескольких слуг в помощь Якиму для уборки, словно боится, что малейшая песчинка пыли может стать причиной ухудшения здоровья Гоголя. Но лицо Николая стоит всех трудов. Светлые глаза его по-детски широко раскрываются, когда он видит свою собственную квартиру в таком непривычном виде. Чистота, уют, кладовая, заполненная чуть ли не до потолка продуктами, радует и смущает одновременно. Когда суета, связанная с приездом, проходит, и они остаются с Яковом одни, Николай легонько касается ладони Якова Петровича и смущенно признается: — Мне не расплатиться… — Ну что вы, милейший. Это подарок. И, тем более, вам вполне возможно захочется продолжить вести такой образ жизни, когда пол не устлан пустыми бутылками, — не может удержаться от незлой насмешки Яков, — у вас будет больше причин заботиться о поддержании подобного уюта. — Вы скоро уедете? — наконец задает Николай мучивший его всю дорогу вопрос. Гуро отвечает не сразу. Он оглядывает комнату довольным взглядом, потом поворачивается к Николаю, улыбается ему нежно и ласково и проводит кончиками пальцев по сгибу его локтя. — Боюсь, что да. Завтра мне снова на службу. Я и так истребовал пару дней с большим трудом. На некоторое время в комнате наступает тишина. Николай чувствует, что прикосновения чутких пальцев Гуро становятся более ощутимыми, но они не вызывают раздражения и желания прекратить их. Тянется он вперед сам, останавливается лишь в нескольких сантиметрах от лица Якова, замирает в нерешительности, переводя взгляд с черных глаз на мягкую улыбку. — Вы не должны этого делать, если вам не хочется, — успокаивает его Яков, — и вообще мне ничего не должны. Николай качает головой, в глазах вспыхивает какая-то затаенная решимость, и он подается вперед, замирает, словно готовясь к прыжку, и целует нерешительно, несмело. Яков ласково придерживает его за плечи, наслаждаясь юношеской искренностью и неопытностью. Когда ему было столько же лет, сколько сейчас Николаю, он уже не был столь чистым и наивным. Но Гоголь такой — чистый, светлый и открытый, его душу не могут запятнать ни слухи, пролетевшие по Третьему Отделению с его увольнением, ни нескромные завистливые взгляды. Надолго его не хватает — это естественно: слишком осторожен, стеснителен и слишком волнуется, поэтому Яков перехватывает инициативу, осторожно уложив Николая на подушку, прикасаясь ласково и осторожно — нельзя делать резких движений, страшно причинить хоть малейшую боль. У Николая вырывается рваный вздох, когда Яков прикасается губами к его шее, оставляя мягкие, ласкающие поцелуи на светлой коже. Гуро заглядывает ему в глаза, ища в них знак — протест или сомнение, но в них плещется неподдельная любовь, что с трудом удается снова отвести взгляд. Легко скользнув одной рукой за спину, приподнимая, второй коснувшись ряда пуговиц на рубашке, Яков последователен и крайне осторожен в каждом движении. Он не уверен, насколько далеко Николай позволит ему зайти, но в любом случае должен вовремя остановиться. Николай сейчас хрупок вдвойне — его рана еще слишком свежа, а душа- слишком мало пребывает в покое. Николай открывает глаза, приподняв брови, не понимая, почему Яков вдруг остановился. — Не стоит торопиться, — ласково отвечает Гуро, — я не хочу, чтобы вы пожалели, Николай Васильевич. — Коля, — просит Гоголь, перехватывая его руку и переплетая холеные пальцы со своими, — пожалуйста. — Коленька, — Яков улыбается тепло и нежно, целует костяшки пальцев, прижимая руку Николая к своим губам, — ты доверяешь мне? Николай кивает, улыбается застенчиво, но руку не отнимает. — Останьтесь у меня, Яков Петрович. У меня есть еще одна комната. Гуро опускается рядом, целует его в висок: — Как хочешь, голубчик. Как ты хочешь.