Пожиратель под ледяным щитом

Непроглядным утром второго числа месяца мьяскарам сто шестьдесят восьмого года электронный термометр зафиксировал на станции Бирюза рекордные температуры – минус девяносто четыре градуса. Ветер – ноль, давление – пятьсот шестьдесят. Метеорологи, бестолковое племя, от радости чуть не обоссали УЗО-костюмы и слаженным дуэтом двинулись в атаку на камбуз. Трясли гривами и требовали от шеф-повара законных пятьдесят амарулы на рыло за достижение показателей, доселе невиданных на Северном полюсе. Остальные обитатели станции, гораздо более прагматичные и взирающие на жизнь со здравым предчувствием плохого, дружно поносили Хиюму с ее климатическими условиями. Особенно переживал начальник станции. По слухам, на нервной почве плюнул в аквариум с перушиками, насильственно переселенный к нему коллективом из гляциобиолога и мерзлотоведа по предварительному сговору. До сих пор желтые циферки термометра ныряли к девяносто двум с жалким хвостиком градусов, и Бирюза с гордостью носила звание абсолютного полюса холода на всей Иринге. По мнению начальника станции, дополнительное подтверждение мировых рекордов было излишеством, подлежащим строгой ответственности. Лиц, ответственных за вопиющее климатическое безобразие, кроме метеорологов, найти не представлялось возможным. Поэтому именно их Конрад Нвачуку обязал отчитываться об обстановке каждые два часа, а также строить прогноз с точностью до десятой доли градуса в час. Связист, отощавший на ройбуше, пустил слух, что начальник станции втихую послал запрос на Большую землю, мол, не откажите в случае чего отправить на станцию транспорт. Для полюсных экспедиций разработали только один тип: октобус ВР-40, способный без проблем перевозить людей и грузы в ледяном аду до минус восьмидесяти градусов. Обычные октопланы заканчивали рейсы перед самой зимовкой, когда лед становился прозрачным и синим, а стоковые ветра расправляли морозные крылья. Воздушные лезвия обтачивали закаменевший снег, возводя из него изящные фигуры. И не дай бозон угодить под такое лезвие: хоть в многослойном легком УЗО, греющем задницу и душу полюсника, хоть в танке-тягаче «Симба» – обстругает и навеки вморозит в ландшафты Хиюмы, как памятник глупости и несоблюдению техники безопасности. Народ, обеспокоенный слухом, заволновался. Для октобуса уже стало слишком холодно, для ледового состава – тоже. Слух мутировал, разветвился и начал давать невкусные плоды всеобщей тревоги. Через два дня Конрад собрал всех и поставил ребром вопрос об эвакуации. «Держать никого не буду, – сказал он. – Не имею права. Да и ситуация почти критическая, не бывали мы еще в такой. Можно запросить орбитальник, если чувствуете, что пора». «Какой орбитальник, э! – всполошился гляциобиолог. – Это же экологическая катастрофа, эйш!» «А станция?! – выкрикнул риометрист Гайя, нервно разбирая фигу из косичек на затылке. – Что со станцией, эйш, гиена меня забери?» «Законсервируют, – сказал начальник. Как печатью пришлепнул. – Через год откроют». «Ну не, – уверенно сказал Гайя. – Я-то никуда отсюда. Не дождетесь, мзунгу!» Народ загомонил, подтверждая, что да, никуда они отсюда не пойдут, они не какие-то там мзунгу, вон, механики постараются, придумают что-нибудь. Механики ошалело кивали, проседая под грузом обязанностей, радостно взваленных на них товарищами. В том числе за «остаться» ратовал доктор Кечавай, заявивший, что со станции он не уйдет без «хотя бы малюсенького аппендицитика». Не за тем, вещал док, он морозит седло на проклятых льдах. Ему, продолжал док, светит медицинское забвение, если он с кровью и анализами не вырвет из когтей Хиюмы какую-нибудь диссертацию, которая оправдает бюджет, потраченный на его, доктора Кечавая, транспортировку из института ревматологии и реконсервации. Так что присутствующих он просит подойти к зимовке ответственно и от медицинских обследований по установленной программе не убегать. И начальник отправил короткое сообщение на Большую землю. Мол, героически остаемся, ведем программу наблюдений в экстремальных условиях, целую, ваш Конрад.

* * *

– Хиюмианшкое барокко, – просипел Расаки, опуская куб измерителя на спрессованный снег. – Харакшерис-суется отсутствием пиляштров, лепнины и кх...ариатид. Впрош-шем, в роли кариатиды ус-спешно выс-ступает сорванная антенна. Эйш! – Опять! – задохнулся от возмущения магнитолог. – Кх... Кха-кая гхиена отгрышла мою антенну? Бела, э? Проигнорировав свинские обвинения в подтачивании государственной науки, Бела оперся на шроббер и осторожно подышал в шарф. Снаружи плотную ткань обметало изморозью, которую можно было стряхивать, как песок – так быстро испарялась из нее влага. Но смахивать предстояло кое-что другое. Помимо перекосившейся антенны, на магнитный павильон намело добрых полметра голубоватого снега. В тусклом полюсном свете, еле-еле идущем с потемневшего неба, снег напоминал синеватый пепел. А значит – опять откапывать, хрипеть и надрываться, проклиная низкое атмосферное давление Хиюмы и ледяной, разжиженный воздух. – В швязи с нехваткой декоративного г-хранита фашад здания облис-сован редкими с-сортами полимеров – оберткой яш-шиков иш-под батата, – лицемерно добавил Расаки. – Какой ты ядовитый, кох-хда голодный, мс-сунгу, – наконец разлепил губы Бела. – Быть наш-шей с-станции с тобой банкротом. – Это почему ше? – встревожился Расаки, хватаясь за куб. На морозе ниже шестидесяти дыхание замерзало, углекислый газ начинал кристаллизоваться, и полюсники дружно шипели ядовитыми мамбами. – Эрно, друг, шкажи, с-сколько стоит дос-ставка одного к-хилохрамма гх-хруза на Бирюз-су? – Штолько, с-сколько нам в кредитных кош-шмарах не с-снилось, – уверенно сказал магнитолог. – Банан мне в ш-шопу. – В точку, – кивнул Бела. – Прокорм Рашаки нам вштает поперек горла. Лич-шно наблюдал, как этот тип с-слопал две тарелки кускуса и потом поднял крик, што его морят голодом. – У меня молодой требовательный органис-см! – возмутился Расаки и крякнул с натуги, поднимая куб. Обычные десять-пятнадцать килограмм на Бирюзе тянули под сотню. Расаки запыхтел, втягивая голову в плечи, чтобы не дай Вулу не поморозить легкие. Темное лицо за помутневшим пластиком козырька посерело. На материке Бела уже хватался бы за комм, но здесь, на Хиюме, ужасные условия всех превращали в племя каких-то бледнолицых мзунгу. – Не г-ховорю уже о бещобрасных фактах, – продолжил Бела, оттягивая момент раскапывания павильона, – с-сапечатленных на бешприштраштную камеру. – Мош-шет, это он мою антенну погрыс-с? – встрепенулся Эрно, успевший дотопать до павильона, влезть в снег и начать обниматься с пострадавшей. – С-слышь, йоу, друг? – Поклеп! – возразил Расаки. – В обоих с-случаях, эйш! – По ночам обш-шаривал камбус в поишках шъестного, – уличил Бела, с трудом выдергивая шроббер из каменно-твердого снега. Пластик «лапки» неприятно сухо скрипнул. – Теперь ты понимаешь, дорохой мой, пош-шему шеф-повар гонялся за ним с тес-саком? Эрно взгоготнул и тут же поперхнулся. Бела почувствовал немедленное желание прокашляться, но изо всех сил сдержался. Невероятно иссушенный воздух Хиюмы драл глотку наждачкой. Даже в Эферитской пустыне, сердце сверхвысоких температур, приходила ночь, охлаждала раскаленные пески, и хоть какие-то крохи влаги появлялись в воздухе. Хиюма убивала их, как промышленный морозильник. Пластик, ткань, целлюлоза, – все делалось сухим, словно зажигательный порошок. Полюсники просили, умоляли добавить в УЗОшки систему увлажнения воздуха. Конструкторский отдел оставался тверд – слишком опасно. Малейшая незаметная трещинка в оборудовании – и столь приятная влага мгновенно превратится в лед, угробив не только бесполезного научного сотрудника, но и на несколько тысяч леров ценного обмундирования. Так что приходилось задыхаться в обезвоженной атмосфере. Даже в жилых помещениях влажность искусственно удерживали на десяти процентах – из тех же пораженческих соображений. От такого лопались сосуды в носу, губы спекались и кожа по всему телу становилась ломкой, стянутой, как пергамент на барабанчике. – Вы там давайте, наш-шинайте копать, научные с-сотрудники, – пропыхтел Расаки. – Харака-харака, почему бвана С-сплит в моем лице должен надрываться с этим бес-сдушным электронным ящ-щиком? – А ты не надрывайся, – посоветовал Бела, устанавливая шроббер на опору и прицеливаясь к сугробам. – Раш-шматривай свой труд как фитнеш-ш-проседуры. Акуна матата, в общем. Когда сур... кх... шуррогатный эквиплан Эрно улетит, можешь подниматься в это величес-ственное здание, сооруженное из ш-шоплей и проклятий братьев Герш-шц, чтобы принимать с неба приветственные с-светограммы. – Сам ты шуррогат! – встрепенулся Эрно. – Тащ-щи щюда лопату, эйш! Расаки захихикал. Помимо УЗОшек, теплого жилья, кварцевых прогреваний и трехразового питания, полюсников, запертых на зимовке, выручал юмор. Порой безобидный, порой крепкий и соленый, а иногда и такой, что начальник станции нещадно драл три шкуры с провинившихся и назначал их «младшими сотрудниками метлы и лопаты» – то есть обязывал к тяжелым трудовым исправительным работам. Особенно отличившихся посылал на камбуз: подумать о вечном, раскаяться, перечистить несколько тонн батата под строгим надзором шеф-повара. Бела тряхнул головой, убирая обледеневшие, выползшие из-под налобной повязки косицы, и поторопился: вдали виднелись тонкие, полупрозрачные языки поземки, и даже сквозь высокотехнологичные костюмы, разработанные Хиюмианским Институтом, тянуло леденящим холодом. Кто-нибудь менее просвещенный обозвал бы его космическим, но Бела точно знал: в космосе такого смертельного мороза нет. Там вообще нет температуры, есть лишь набор физических проблем, убивающих человека довольно быстро. Настоящий холод здесь – на Хиюмском континенте, на миллионотонном ледяном куполе, нахлобученном на макушку изумрудно-зеленой Иринги и украсившем ее тяжелой голубовато-льдистой короной. Бирюза расположилась почти на верхней точке купола. Дальше не дополз санный поезд, да и жить там было совсем уже невозможно: радиация даже зимой. В четырех километрах к западу купол резко вздымался невероятным уступом, вонзающимся в тяжелое небо, и там озоновый слой становился настолько тонок, что начальник станции регулярно превентивно песочил радиометристов, готовых облачиться в свинцовые блоки и обложиться асбестом, дабы штурмовать соблазнительную высоту. – Копайте быштрее, х-хиены, – потребовал Расаки, – я тут нахрен вмерш-шну в пейсаж! И будете тогда ишмерять иш-шключительно кривизну моей пош-шмертной гримас-сы! – В прочешше, – зашипел Бела, налегая на шробер. – А у кого школько выкручено на подогрев? – Все те ше триш-шать семь, – Эрно пыхтел совсем отчаянно, пытаясь расшатать примороженную насмерть антенну. – Хренов лед! Х-хиена дохлая! – Холодно, – удивленно сказал Расаки. – Ошень. Бела хлопнул по поясу и активировал третий нагревательный элемент. Кровь бахнула в голову, сердце испуганно застучало. На Хиюме любое отклонение от нормы мгновенно становилось жизненно важным. Или смертельно опасным – это как взглянуть. В наушнике выразительно откашлялись. – Бронхит, слыш-шу вас, хабари, – первым отозвался Расаки. – Дайте три коротких кашля в жнак понимания, йоу. «Шутник, – буркнул Вьеран. – Бвана ученые, холодать начинает. Имейте в виду, что Лугану, вереща от радости, понес Конраду весть о рекордно низких температурах. Девяносто пять и три десятых». – Есть што нести, – завистливо сказал Расаки. – А вот у нас ни тебе дохлого нейтрино, ни откликов из блаз-зара, ни еще каких полошительных новос-стей. – Эти камни иш моего огорода я попрош-шу вынуть! – зашипел Эрно. – И ш-шевелите ногами, что вы там примерс-сли, эйш! – А мне торопис-сся некуда, – с достоинством сказал Расаки, делая первый шаг в сторону павильона. – Молодой я очень, с-среднего служ-шебного вошраста. «Конрад велел бдить, – строго сообщил светограммщик. – Если что – бежать назад. Во избежание». – Поняли, бежать во ишбежание, – отозвался Бела. – Ну што, бвана, кто рис-скнет по скорости замерс-сания струи провешти научные иш-шледования? – Тьфу на вас, – вздохнул Эрно. Прорвавшись в самое сердце геомагнетологического храма, он же сателлит Форпоста-два, посторонние лица дружно вздохнули. Бела не удержался от присвиста. Палеолитические залежи упаковок из-под быстроразогреваемого пайка хребтами пересекали всякие столовые поверхности, а пол вызывал содрогание. Зато над главным монитором висел лицемерный лозунг: «Соблюдайте чистоту и порядок в лаборатории!». – И как? – не вытерпел Бела. – Стремитесь, бвана, к культуре научного быта? – Этим и живы, – с достоинством ответил Эрно, вытаскивая очередную болванку из жадной пасти регистратора. – А разве есть какие-то сомнения?.. Ах да, конечно, какой стыд! Всплеснув руками, магнитолог почти со священным трепетом брезгливо поднял с пола двумя пальцами клок чего-то вроде волос, демонстративно проигнорировав остальные развалы, и метко швырнул его в приоткрытый зев мусорного контейнера. В чистом белом свете посеревшая рожа Эрно вызывала ассоциации с трупаком, которому в таком хаосе только и место. – Хотел я тут присесть отдохнуть, – пропыхтел Расаки, – да, чувствую, не стоит. Есть всякие опасения. – На Хиюме микробов нет, – занудным тоном сказал Эрно. – Пора бы знать. – Кто вас знает, э, – с фальшивой слащавостью ответил Расаки. – Намагнитят тут, а потом у порядочных людей волосы выпадают. – Это от радиации, – не преминул внести свой вклад в умную беседу Бела. – Очень прав был док Кечавай, рекомендуя бандану из алюминия. Облачка пара клубились возле лиц, обметывая косицы бледным инеем. Температура падала последние две недели, медленно ползла вниз с неумолимостью космических процессов, и начальник станции категорически запретил какие-либо передвижения в одиночку. Только командная работа в двойках, а лучше в тройках. Свое решение Конрад обосновывал тем, что в критической ситуации двое объединятся и для выживания съедят третьего, а значит, чисто статистически, убыль полезного населения станции будет меньше. Также начальник станции выражал отеческую уверенность в том, что при критической ситуации сотрудники поступят правильно и съедят наиболее бесполезного для науки коллегу. В общем, поднимал настрой полюсников, как мог. Трудно было работать на Хиюме. Низкое атмосферное давление, до предела разреженный воздух, высота, от которой начиналась горная болезнь. И холод, терзающий и тело, и душу. Спроектированные на работу в условиях до минус ста градусов, УЗОшки начали скрипеть уже при минус девяноста. Внутри сохранялась комфортная температура, но наружный слой пасовал перед ледяной хваткой Хиюмы, и двигаться становилось тяжело. Еще тяжелее, чем обычно, словно к гравитационной норме прибавили после запятой дополнительную цифру. В недружелюбной атмосфере и без того каждый килограмм давался непосильным трудом: пару раз копнешь снег и стоишь, переводишь дух, ловишь зеленые колокольчики в глазах, мечтая о кислородной таблетке. Но таблетки далеко, в санчасти у доброго дока, а снег никуда не девается, и надо продолжать. Бороться не только с Хиюмой, но и с собственным костюмом. – Амарулы бы жахнуть, – грустно сказал Эрно. – Не хочется выходить. Тут уютно так, тепло... – Минус тридцать, – закивал Расаки, – нзури-нзури, друг. Хоть раздевайся до трусов и принимай воздушные ванны. – А на Рубине минус двадцать, – завистливо вздохнул Бела, созерцая внутренним взором бокал крепкой, как ругань шеф-повара, амарулы. – Правда, говорят, сток дует так, что у Ватанги разлетелись мороженые цыплята. И одной тушкой выбило стекло в вездеходе, а другая застряла в турбине снегохода. Квеку попытался закрыться листом отражателя, и его с этим листом чуть не унесло. Похихикали над цыплячьей катастрофой. Подышали на пальцы. – Ладно, двигаем обратно, бвана, – Эрно с кряхтением поднялся. Видно было, как неохотно работают суставные части УЗОшки. – А то с каждой секундой, что вы сидите здесь, в геомагнитном поле возникают непредусмотренные естественным ходом вещей флуктуации. – Это он нас как обозвал? – обеспокоился Расаки. – Это он говорит, что ты фонишь на измеритель, друг, а наука подобного не терпит, – разъяснил Бела. Расаки с сомнением оглядел себя и на всякий случай стыдливо отер руки об жопу. Кряхтя и стеная, научная группа преодолела сопротивление костюмов, затем сопротивление двери, под которой опять намело синеватого снега, и наконец выдвинулась к массивному вездеходу. – Вулу помилуй, и этот шанес-сло, – с чувством сказал Эрно. – Опять копать, эйш! – Попросим у шеф-повара дополнительный ройбуш са вредность, – утешил Бела. Волочить неподъемный шроббер было совсем тяжко, и дышал он словно загнанный. – Вот... прям два штакана премиальных... с лошкой с-сахару... – Нэ про ваш я ройбуш-ш варить, шпана голодрайная, – искусно сымитировал акцент шеф-повара Расаки. – Ройбуш увашаемый начальник штанции, ущеный, экшпертный совет, а вы, жопа маз-зут, пить в конце! – Хорош, г-хиена! – фыркнул Эрно и тут же подавился. – Айна, мой бронхит! – Жопа кашельная, – уточнил Расаки и тоже сдавленно заперхал, мучительно ойкая. Бела удержался от членовредительского смеха только потому, что шроббер оттягивал руки, как целый вездеход. А еще предстояло им энергично махать. Транспорт откапывали втроем. Сволочной костюм реагировал на изменение температуры соответствующим понижением давления. От этого в глазах вставала оранжевая пелена, а в носоглотке то и дело появлялся привкус крови. – В третий раз торжественно клянусь, э, – простонал Расаки, пристраивая задницу в водительском кресле. – Ну ее в жопу гиенам, эту Хиюму! – Где-то я это уже слышал, – закивал Бела. – Не иначе как в позапрошлом году под конец зимовки. – Кто-то морским львом кричал, что закроется дома и будет любить законную жену, – поддержал Эрно. – Кто бы мог быть этот очень сознательный, овладевший искусством самоконтроля человек? – озадачился Бела. – Эй, йоу, Расаки, ты такого не знаешь? До сих пор наливавшийся черным багрянцем Расаки не выдержал и зарычал. – Ах да, – многозначительно изрек магнитолог. – Так вот же он! Под сочувствующие реплики друзей, от которых впору было выскакивать из УЗОшки, Расаки так яростно рулил, что вездеход то и дело заносило по белому «песку», мелкой пылью летящему из-под полозьев. Косицы сердито мотались по иссеченной шкуре костюма, полностью отражая душевное состояние владельца. Вдосталь поглумившись, «гиены языкастые», как их в сердцах обозвал Расаки, угомонились, и принялись вслух мечтать о том, что подадут к полднику. – Лишь бы не сечка, банан мне в задницу, – разглагольствовал Бела. – Эрно, помнишь, на «Академике Рукайдзе» ходили к восьмидесятой широте? – Это когда повар заболел, – с содроганием припомнил магнитолог, – и вместо него поставили безусловно уважаемого бвану Ывандая? – Его самого, – поддакнул Бела. – Большого ума человек, весь в науке, не то что некоторые, страдающие о женах. Слышишь, э, Расаки? Расаки невоспитанно отгавкнулся в том духе, что он будет жить счастливо, хоть и в отложенной перспективе, а завистникам предстоит спать в обнимку разве что со своим простатитом. – Да, месиво было знатное, – почти сентиментально вздохнул Эрно. – А хлебали мы его под классическую музыку. – Наши проклятья в его адрес уважаемый Ывандай заглушал звуками концерта с электровиолончелью, – пояснил Бела. – Широкой души человек. – Но как повар – говно, – заключил Эрно.

* * *

На станции вездеход запарковали в теплом боксе, где он тут же попал в жадные лапы электромеханика. Бела заикнулся было, что мог бы помочь с обслуживанием, но был награжден таким пламенным взглядом, что трусливо отступил. Как док Кечавай истосковался по применению своего скальпеля, так и Тонга изнемогал в ожидании случая, когда доведется отремонтировать что-нибудь более стильное, нежели тяжелую хиюмскую аппаратуру. Вездеход, прогнавший полтора километра в обход вешек по сухому снежному «песку» лишь отчасти мог удовлетворить неистовые страсти, кипевшие в изголодавшейся душе, но отдавать эту скромную малость Тонга не собирался никому. – Идите и чешите свой зуд в другом месте, – посоветовал он. – Вон, Нганга доказал, что разобрался в проблеме конвекции тепловой энергии и никакие геомагнитные данные ему для этого не понадобились. – Доказал?! – встал на дыбы Эрно. – Не нужны?! Ну рожа хафибская! И, на глазах чернея, галопом устремился к переходу с указателем «лаборатория актинометрии». – И вы, крокодилы, тоже куда-нибудь бегите с глаз моих, – потребовал электромеханик. – Расаки, не смотри на мои инструменты, я не для того их чистил, чтобы ты лапал их бесстыжими глазами! – Уходим-уходим, – примирительно поднял ладони Расаки. Посовещавшись, что интереснее – наблюдать, как Эрно разрывает пасть актинометрирующему мальчику или же попробовать получить внеплановый ройбуш, пришли ко мнению, что первое важно с точки зрения пищи духовной, но второе полезнее для организма. – Финик красный, – витийствовал Расаки по пути к кают-компании, – способствует выведению из организма токсинов и шлаков. Знаешь ли ты, друг, сколько в тебе живет кишечных бактерий? Примерно три килограмма! Возможно, у них там даже профсоюз! – А почему они не платят мне членские взносы? – прицепился Бела, на ходу стягивая капюшон и с наслаждением встряхивая освободившимися волосами. – А членские взносы, друг, выходят в виде хорошо переваренных продуктов, – хихикнул Расаки. – Всякий раз, когда ты хорошо и вовремя какаешь, то не только лишаешь дока возможности защитить на тебе научную работу, но и пользуешься плодами трудов этого славного кишечного кампуса. – Фу, – неодобрительно сказал Бела. – Никакого ройбуша теперь не хочется. В кают-компании обнаружились Марайя с Ирдже и подпрыгивающие от восторга метеорологи. Лугану оживленно рассказывал, как они распутывали толстые жилы термодатчиков, которые на морозе трескались, как проклятые; прямо на ходу паяли и перепаивали обнажившиеся части, да еще и прятали каждый датчик в «теплушку» из срочно выданной со склада пленки, чтобы защитить их от дикого холода. – А там еще отвал примерз, – лихорадочно блестя глазами, разъяснял он, едва не куная жесткие косицы в гигантскую кружку, исходящую паром у него в ладонях. – Мы его и тросиком уже пытались подрезать аккуратененько, поле-поле, а он в такой мороз лопается, как нитка! – И пленка не ложится, – подхватил Хайле, показывая пальцами в воздухе, как именно не ложилась пленка. – Я уж не выдержал, край шарфа оттянул – и давай дуть! – Смотри, как бы теперь тебе Кечавай голову не оттянул с концами, – пробасил Ирдже. – Или начальник станции собственной персоной. – Э, друг! – отмахнулся рассказчик. – Что было того уже не выплюнешь. А вы знаете, как рожа мигом слоем льда покрывается? Как второй маской! На губах лед, брови замерзли, а глаза-то, глаза! – Подвиг в жидком азоте, – не выдержал Расаки, под шумок завладев термопотом. – Глаза мерзнут, – проигнорировал его метеоролог. – На ресницах тоже лед, когда моргаешь, стучит, гиена... – Слюни на ходу подмерзают, – смешливо закивал Лугану. – А вот если бы ты моргал помедленнее, то и вовсе смерзся бы весь, – наставительно сказал Ирдже. – Дурак, а не научный сотрудник. – Лучше бы у нас грибница смерзлась, – вздохнул до сих пор молчавший Марайя. Все притихли. Расаки долил кипятка в чашку и едва слышно звякнул дозатором. – Растет? – наконец сочувствующе спросил Лугану. – Харака-харака, как на закваске, – махнул рукой гляциобиолог. – Если так и дальше пойдет, будет нам вместо агрокультуризма гиена знает что... – Напалмом ее, – подсказал Расаки. – Уникальную флору – и напалмом, – с не особо искренним трагизмом произнес Марайя. – Что бы сказал проф Вабейди, услышь он такие подлые речи? Расаки запыхтел и уронил косицу в кружку. – Профа с нами нет, а грибница есть, – наконец встрял в разговор Бела. – И послушал бы я, что скажут все эти хорошо кушающие придурки с Большой земли, окажись они тут, где вот-вот грибница скушает нас. За стеной неожиданно крякнуло, словно треснул лист пластика. Присутствующие дружно вздрогнули. Хайле перестал прикладывать кружку к обмороженному лицу. – Грибница ломится, – неуклюже пошутил Марайя. – Хочет поучаствовать в дискуссии лично. – Лишь бы не линза двинулась, – всерьез забеспокоился Расаки. – Где Соланке? Почему его вечно нет, когда срочно нужна сейсмическая сводка, э? – Ветер, наверное, – Бела вытер неожиданно вспотевшие даже в прохладном помещении ладони о бедра. – Вон, когда возвращались, уже сток пошел поле-поле. Теперь Рубину и другим прибрежным достанется. Выходить – себе дороже, только пурга может шастать, ну и повар наш, этого мафуту хрен сдуешь... Фразу он закончил в почти гробовой тишине. Полюсники дружно пялились на него немигающими взглядами, и лица у них сделались не просто серые, а такие, какие бывают у прибрежных на Рубине, когда к ним в павильон влезает разбуженный и от того голодный и злой вирухай. Бела остро почувствовал, что сидит он спиной к двери, а незнакомые звуки, между прочим, долетали именно оттуда. Рожа у Расаки начала вытягиваться, и Бела уже наметил план отступления с выпрыгиванием в воздуховод, когда на плечо ему опустилась когтистая лапа. Сбоку в поле зрения показалась чудовищная пасть. – Жопа, – щелкнула пасть. – Помбе употреблять желать? Завывая от восторга, полюсники покатились вповалку. Хохотал даже обычно каменно непрошибаемый Ирдже. Марайя от смеха начал заикаться, а Расаки опрокинул на себя чашку и сейчас ржал, кашлял и скулил одновременно, размахивая руками над столь внезапно обогретыми частями тела. Чувствуя, что аж фиолетовеет от справедливого негодования, Бела тоже откашлялся. Слова в адрес любимых коллег лезли исключительно непечатные. – Конечно буду! – мужественно проперхал он. – Три полных порции и кусочек буссу! Единственный и неповторимый шеф-повар станции Бирюза, довольно оскалясь, грохнул на стол чашу с фирменным безалкогольным помбе. В просторной кают-компании, способной вместить всех жителей станции, мгновенно стало тесно вопреки всякой логике. Великий кулинар, он же великий наблюдатель, великий охотник и великий что угодно, яут Чираута, был огромен, как три механика, помноженных на четырех метеорологов. Плечи с трудом пролазили в стандартные проемы, башка, украшенная целым частоколом костяных наростов, регулярно задевала о вытяжки в лабораториях, а титаническим пузом можно было раздвигать не только пространство, но и, по ярым уверениям Эрно, иные математические сущности. При этом шеф-повар умудрялся передвигаться быстро и почти неслышно. – Жопа отморозиться, – подметил Чираута, указуя пальцем на пятнистую морду Хайле. Метеоролог тут же смущенно заерзал, проблеял что-то про экстремальные обстоятельства и яростно начал рыться в карманах, словно бы вспомнив о чем-то неимоверно важном. – Это ненадолго, – вступился за коллегу Лугану. – Подлечим. – Еще какая жопа, – с удовольствием сказал Марайя. – Что гриб? – немедленно сменил тему светской беседы Чираута. – Фу? Вместе с вектором интереса повернулось и пузо, и Лугану, находившийся на пути этого неумолимого стенобитного движения, крякнул, оказавшись ущемлен в правах и квадратных сантиметрах. – А что гриб? – тут же заюлил Марайя. – Какой гриб? У нас в план нет гриб... тьфу, нет грибов у нашего отделения по плану, эйш! – Гриб расти, жопа в суп покрошить, – категорически предупредил Чираута. – Во! – восхитился Расаки. – Учитесь краткому выражению мыслей! Это у нас тянет на целый кандидатский минимум или даже популярную научную публикацию! Чираута обернулся к нему, и Расаки тут же предусмотрительно отодвинулся вместе со стулом. Двое друг друга не то чтобы недолюбливали, но находились в состоянии тихой кулинарной войны, служившей предметом сплетен всей Бирюзы. Расаки терпеть не мог лук, Чираута же считал, что в обстановке острого авитаминоза лук нужен везде, и смириться с отказом одного из подшефных не мог. Лук вел на Расаки охоту. Аэролог мастерски выскальзывал из расставленных ловушек. Лук притворялся бананами в помбе. Расаки изобличал его и предавал анафеме. Пюрированный лук пытался скрыться в нежных волнах взбитого батата. Расаки вылавливал его по одной молекуле и торжествующе выкладывал похоронной горкой на краю тарелки. По общему мнению вскоре лук должен был напасть на Расаки среди ночи в переходах между первым и вторым блоком и таки оказаться у аэролога в пищеводе. Возможно, насильно. За дверью зашоркались, послышался приглушенный кашель, а затем мембрана разъехалась, и в кают-компанию ввалился Дженго. – О-о! – радостно закричал он, встряхивая разлохмаченными косичками. – Мамбо-джамбо, бвана Чираута! Как поживает твой стол? Хорош ли батат? Горяч ли суп? Есть ли бифштекс, э? Чираута с ворчанием развернулся, снова ущемив Лугану по пути, и осмотрел пришедшего. – Суп и батат всегда хорош, – величественно изрек он. – Тощее ребро мыть руки за стол. Жрать бифштекс, пока ребро не стать мясным. – А Дженго стать мафута-мафута, - прошептал Расаки, закатывая глаза. – О-о! – еще радостнее засуетился Дженго, скидывая рукавицы и яростно сбивая остатки льда о придверный термоэлемент. – Айоба, как же я соскучился по суп, харч и помбе! А булочки? – Хлеб всегда есть, – не менее важно ответствовал Чираута. – Кто есть хорошо, – последовал грозный взгляд в сторону Расаки, тут же уставившегося куда-то в космос, – иметь торт на выходной день. – На станции выходных нет, – встрял оскорбленный невниманием Марайя. – Где мой помбе, э? – Молчать, слушать высший разум, – проворчал Чираута, орудуя половником. – Помбе-е, – радостно заскулил Дженго, потирая щетину. – Мех фу, – тут же прицепился Чираута. – Мех брить. Иначе напиток не получать! – Ну Чираута, друг, ты что, – залебезил Дженго. – Парни, ну скажите ему, я ж с Форпоста на пять минут погреться! Бела вздохнул и расстегнул УЗОшку до пояса. Расаки, скорчив рожу, присматривался к помбе, видимо, пытаясь углядеть там лук. – Мойте руки, перед и зад, – плоско схохмил Лугану, перемещаясь поближе к выходу и подальше от поварского брюха. – Парни! – взмолился Дженго. – Дайте ему помбе, – пробасил Ирдже. – Он же не уймется. – Кому давать помбе, так это мне, – стоял на своем Марайя. – Зачем давать его Дженго, если из-за его безынициативности имеет место непрохождение фотонов в ионосфере. – Клевета! – темнея, завопил ионосферист. – Один раз прощать, – подумав, сказал Чираута. – К вечер ужин – мех сбрить. Сидевший рядом с напарником Хайле грустно рассматривал в наладонный рефлектор участки обморожения на лице. – О какой помбе, – елейно запел Дженго. – Какие ароматы и нотки! Что же это, что за волшебные добавки, э? Чираута ухмыльнулся во всю пасть, выкатил грудь колесом, что автоматически увеличило пространство, занимаемое пузом, на десятки кубических сантиметров, но ничего не сказал. В отличие от противостояния с Расаки, с Дженго они были на одной волне. Кушал ионосферист, как и полагается полюснику, хорошо и регулярно просил добавки, чем отдельно приводил Чирауту в восторг. Бела выудил из помбе кусок банана и набил им обе щеки. – Маскировка лука путем окрашивания в банан, – не стерпел аэролог. Чираута негромко зашипел и сделал угрожающее движение половником. На Хиюму шеф-повар прибыл в рамках обмена персоналом между станциями и сотрудничества. Сотрудничество это остро стояло в печенке у колонистов Иринги, поскольку сама по себе планета считалась чужой территорией, однако корабль-ковчег первопроходцев плюхнулся сюда больше полутора веков назад и улететь обратно никак не мог. Заселение происходило стремительно. Контакт с настоящими хозяевами тоже произошел бурно и стремительно, но три десятка лет холодной вражды, периодически переходящей в горячую, все же закончились ничьей: яуты плюнули на отчаянно вцепившихся в ресурсы людей, готовых в крайнем случае сжечь планету в пламени войны дотла. Хозяева отступили и оставили гостям право загаживать изумрудный шарик нового дома по своему разумению. К концу первого столетия население Иринги, пополняемое еле ползущими кораблями доставки с Земли, достигло полутора миллиардов. Первоначально единый анклав распался на четырнадцать союзов, и колонисты с упоением начали играть в нежно любимые всем человечеством политические игры. Дележка ресурсов и территорий, проблемы экологии, энергетическое насыщение, даже парочка полыхнувших конфликтов, – вся обязательная программа выполнялась по пунктам. Поглядывая на это безобразие со своих высот, яуты не выдержали и опять сунулись в прежние владения с предложением сотрудничать. По большому счету – официально занялись промышленным шпионажем. Чтобы не обострять конфликты, некоторые территории Иринги объявили внегосударственными, запретили извлекать из них прибыли и присвоили им статус научных заповедников: раскаленная безбрежность Эферитской вулканической пустыни, невероятные горные хребты Арктов и наконец – чудовищный ледяной купол Хиюмы, под весом которого сама Иринга слегка сплющилась, превратившись из идеального шарика в эллипсоид. Исследовательская станция Азерос, принадлежавшая теплолюбивым яутам, находилась как раз в лавовых долинах. Температуры там стояли такие, что сворачивалась кровь в жилах. Зато рептилоиды чувствовали себя там очень даже неплохо. И при этом все-таки нашелся один, решивший влезть в ледяные кольца Хиюмы. Видимо, исключительно из-за своей неимоверной жирности. Толстым был яут до такой степени, что под тяжестью грязно-белого пуза у него даже ноги разъехались, как у крокодила. Поэтому передвигался шеф-повар довольно косолапо, но когда нужно – очень быстро. В обмен на Азерос уехал вулканолог Н. с мировым именем и такой же мировой известностью по влезанию в дикие авантюры. Коллеги пророчили Н. превращение в хорошо прожаренный бифштекс и, по слухам, предлагали написать диссертацию на тему покрытия хрустящей базальтовой корочкой. Теперь Чираута считал Бирюзу своей станцией и колдовал над тем, чтобы в условиях низкого атмосферного давления все-таки варить и жарить шедевры. Людей он рассматривал исключительно как устройства ввода-вывода для кулинарных экспериментов. Вводились блюда, на вывод шли восторженные ахи и вздохи. Несогласных ждали штрафные работы на камбузе. – Прекрасный помбе, – вынырнул из воспоминаний Бела. – Как любовь матери! – Хорошо, – закивал Чираута. – Все любить напиток, батат и жареный птиц? – Все любить жареный птиц и бифштекс, – страстно сказал Дженго, пытаясь выковырять пальцем из кружки что-то верткое. – И гриб, – тоскливо вспомнил о своем Марайя. – Ручная работа, – многозначительно прорычал Чираута. Первым просек ситуацию ближе всех сидящий к дверям Ирдже. – Стыдно бездельничать, – басом сказал он. – Работать надо и еще раз работать. Пойду, составлю прогноз. – Какой прогно... От тычка в ботинок Хайле поперхнулся. Моргнул пару раз, хлопая на зависть длинными ресницами, и встрепенулся. – Ах прогноз! Выслать на Большую землю! Совершенно верно! Лугану, бежим, пока всю погоду без нас не просрали. Харака-харака! Расаки, где зонды? – Где-где, в средних слоях атмосферы, э, – пробурчал Расаки, вставая с места и начиная просачиваться вдоль стены. Лугану уже отступил за порог и лихорадочно обувался. Дверь кают-компании негодующе мерцала активным стыком, пытаясь закрыться, но не в силах этого сделать из-за торчавшего в проеме метеорологического препятствия. Чираута следил за перемещениями дезертиров пристальным взором сощуренных желтых глаз. Массивные клыки выразительно подрагивали. Расаки, окончательно перейдя в двумерное состояние, сумел переместиться на стартово-эвакуационную полосу. Бела провожал их взглядом, полным мольбы и ненависти: ему бежать было некуда, поварское брюхо перекрывало пути отступления. Дженго с совершенно блаженным видом жевал бананы. – А мне с грибами бороться надо, – заюлил Марайя. – Айна, очень спешу, спасибо нашему шеф-повару и... а-а! Гляциобиолог взвизгнул, пойманный в полете за копну давно не переплетавшихся косиц. Чираута метнул грозный взгляд в Белу, и механик мрачно, но подхалимски улыбнулся – оказаться наполовину оскальпированным ему не улыбалось. – Батат мешок в кухня, – прорычал яут. – Жопа руками в ноги и чистить живо! – Всем хорошего дня, чомми! – попрощался из коридора Ирдже. – Это произвол! – закукарекал Марайя, пытаясь расцепить намертво стиснутые в его волосах толстые пальцы. – Что за каменный век? Почему руками! Есть прекрасные автоматы и комбайны! – Из комбайн жрать сухпаек, жопа! – заревел Чираута. – График уклонений без! Голова кусать!

***

– ...и вот, пока иные индивидуумы делают вид, что занимаются наукой, настоящие великие умы обречены страдать, – витийствовал Марайя, – будучи задавлены грубой, я подчеркну, невоспитанной и ксенофобной силой. – Будучи оттасканы за патлы, – тоже невоспитанно уточнил Бела. – Тьфу! Марайя с неприязнью покосился на два контейнера, битком забитых бататом, а затем с яростью – на простаивающие комбайны. Чираута придерживался позиции, что лучшие блюда должны быть приготовлены по старинке. – А между тем у Андора бурение идет, – подмигнул Бела и опустил очередную бататину в стерильный бокс. Тонкая стружка кожуры отправилась в собственный бокс, где подлежала сушению. – Поле-поле, но, говорят, вот-вот нащупают точку холода. В этом году действительно должно было состояться историческое научное открытие, поэтому гидрологов на зимовку отправилось аж четыре штуки. – Ничего интересного, – высокомерно сказал Марайя, яростно шкрябая лезвием. – Не понимаю, почему наука о живых организмах так задвинута в угол. – Это ты о трех хранилищах, набитых образцами, друг? – уточнил Бела. Марайя поднял палец и открыл было рот, но за мембраной, отделявшей холодное хранилище от камбуза, тяжко протопали, и гляциобиолог подавился собственными словами. Бела тоже на всякий случай примолк, а батат начал чистить энергичнее. Полюсникам полагалось усиленное питание, и Чираута долго вопил и клацал зубами, требуя обустроить оранжерею прямо на Бирюзе. Начальник станции терпеливо объяснял, что единственная вода, которая здесь есть – это растопленный снег, и получается на выходе безжизненная дистиллированная жидкость. Если не обогащать ее солями, минералами и прочей полезной химией, то она не будет утолять жажду, и самым выносливым людям придется несладко. Что уж говорить о растениях. Но даже ради усиленного питания и требований лучшего повара начальник станции не собирался обогащать декалитры воды и выливать их в кадушки с цветущими томатами. – И вот вместо того, чтобы следить, не добурятся ли они до каких-то эндемиков, – вновь завелся Марайя, – я сижу здесь и занимаюсь низкоквалифицированным трудом! – Самое нзури-нзури для ученого, э, – ехидно закивал Бела. – Тебе легко говорить, – патетически сказал Марайя. – На тебя не давят докторская и совет кафедры, только и ждущий, как бы впиться реконструированными челюстями в нежную плоть соискателя. Тебе не снится ночами молекулярная раскладка этой ледяной херни! Эйш! – Напиши жалобу в спортивный комитет, – предложил Бела, встряхивая головой. Косицы лезли в глаза, а руки запачкались острым бататовым соком, и убирать главное мужское достоинство было нечем. – Еще и этот мафута со своим первым, вторым и кашей, – пробормотал Марайя. Бела тряхнул головой опять и покосился на мембрану. Титаническая фигура повара образовалась за ней совершенно бесшумно. – В конце концов, что за примат презренного брюха над разумом! – возгласил Марайя, обращаясь к полуочищенному батату. – Вот ты, глупое, безмозглое существо... – Жопа! – гаркнул Чираута. Марайя прыгнул с места, точно собирался тут же упаковаться в контейнер к остальным бататам. Бела захохотал. – Руки оторвать, в жопа другой конец вставить! – зарычал шеф-повар, внедряясь на склад. – Болтать много, жрать паршивый метелка из-под ног! Слышать, Марайя? – Варвар! – смело выкрикнул гляциобиолог, укрывшийся за вязанкой сушеных водорослей в человеческий рост. – Изувер и брюхозавр! Чираута зарокотал, точно атом-установка. Бела восторженно вздохнул и приготовился наблюдать, как представителя науки под хруст батата расчленяют на вырезку, филе и шейку. Чираута сделал несколько шагов, выразительно царапая пол когтями, торчавшими из обуви, и остановился, пригвоздив спесивца взглядом. – Я не боюсь тебя, айсберг, – гордо сказал Марайя. – Наш атомоход гордо рассекает льды этого... невежества... – Идти сюда, я ум помещать через лупцевание, – погрозил Чираута. – А вот и не пойду, я взрослый человек с почти написанной докторской, эйш! – возмутился Марайя. – Кандидатура санитара в мойка полов? – презрительно уточнил Чираута. Марайя от негодования живо приобрел природный цвет лица и, пылая черными щеками, выскочил из-за вязанки. Чираута скрестил могучие руки поверх пуза, Марайя хлопнул губами, пытаясь найти смелости преодолеть гору Брюхей, но сдался и мрачно прошествовал к рабочему месту. – Я работаю над проблемой выживания видов в сверхнизких температурах, – с достоинством сказал он, садясь на место и беря в руки овощечистку. Чираута опустил руки, крутанул кистью, и внезапно у него в пальцах, словно у фокусника, оказалось печенье. – Переживать не, – строго молвил яут. – Иначе батат плох, батат фу. Марайя, тут же предав научные идеалы, открыл рот, собираясь употребить печенье немедленно. Бела тоже открыл – от возмущения пищевым неравенством, – и тут над головами у них негромко запиликало. Печенье исчезло, Чираута повернул голову так резко, что дредлоки хлестанули по воздуху. Полюсники напряглись. Общую связь по станции включали редко. Для двух положительных объявлений: начало зимовки и конец, – и для тысячи возможных вариантов отрицательных. Зимовка на Бирюзе шла уже пять месяцев, а значит ждать положительного не приходилось. – Бвана Лавуш, внимание, бвана Лавуш, – забубнила система оповещения. – Для вас сообщение на терминале... Связь поперхнулась и замолкла. Марайя привстал с места, слегка отвесив закрытую было челюсть. Бела напрягся еще сильнее. – На каком терминале? – почти испуганно спросил гляциобиолог. – Эй, йоу? – Марайя, драть тебя за уши, – снова прорезалась связь, но уже вполне человеческим голосом. – А ну рыбой метнулся на Форпост-четыре, эйш! Звякнула овощечистка, Марайя вскочил и действительно метнулся рыбой: вот он возле емкостей с шелухой и корнеплодами, а вот серебристый комбинезон уже сверкнул за раздавшейся в стороны завесой. – Не иначе физалис кого-то покусал, – постарался сам себя успокоить Бела. – Зачем держать тварь, – тут же заворчал Чираута. – Дать тварь мне, я потрошить, варить многие блюда. – И что, вкусно будет? – почти механически поинтересовался Бела. Вызов по общей связи, да еще и такой экспрессивный, заставил нервные окончания панически зазудеть. – Что сидеть?! – тут же накинулся на него повар. – Работать! Батат сам не облысеть! – А почему я один? – опомнился Бела. – Это несправедливо! – Коготь в зад, кишка наружу, – кратко прояснил иерархию Чираута. – А печенье дать? – завыл механик, пытаясь хоть как-то отсрочить свидание с бататом. – Чистить батат, получать похвальбу, – фыркнул Чираута, разворачиваясь к выходу. – Я следить, чтобы ты, жопа, не сбегать. – Садист, – с чувством сказал Бела в широченную спину, покрытую жуткими крючковатыми наростами. – Мафута! И, томимый нехорошими предчувствиями, снова взялся за батат. На станции обреталось чуть больше двух десятков человек – достаточно, чтобы в течение восьми месяцев не свихнуться от ограниченности круга общения, и в то же время не настолько много, чтобы не знать, как обстоят дела у других полюсников. Марайя неоднократно жаловался на рост грибницы, поэтому скорость, с которой он умчался на зов, наводила на размышления. Наверняка в агросекторе уже топталось столько человек, сколько вмещал невеликий тамбур перехода, и еще кучка – за пределами тамбура. В общем, половина населения станции. Группа Андора занималась бурением, Кьяга и Лимба безвылазно торчали на пятом Форпосте, а Эрно должен был драться с Нгангой. Практически выходило, что только механик Шербан в гордом одиночестве сидит на камбузе, прикованный к нечищенным корнеплодам. – Это несправедливо, эйш, – под нос себе сказал Бела. – Все научные открытия утекают мимо. Бирюза, картинку с Форпоста-четыре. – К сожалению, связь невозможна, – прошелестел голос станционного управляющего. – Передается светографический отчет с Форпоста-шесть. – Г-гиена... Гибридный силикозоль, парящий в слоях атмосферы, обеспечивал безупречную связь по всей Иринге, кроме, съешь ее вирухай, Хиюмы с огромными озоновыми дырами и повышенной радиацией, от которой, как рассказывал док, волоса выпадали в самых неожиданных и неподходящих для имиджа сурового полюсника местах. Связь вела себя в точности как волосы – падала в самые важные моменты. Канал трафика ограничился до скудных гигабайт, да и те почти полностью выжирали гидрологи, лишая остальных возможности отправить хотя бы завалящий видеоролик. На камбузе опять завошкались. Грохнуло что-то у двери, и Бела не выдержал. Бросил батат, вскочил и высунулся наружу. В царстве негромко шкворчащих агрегатов и вкусных запахов появился посторонний. Чираута выдвинулся от полок с запасами и неодобрительно заклекотал. – Ах вот они где! – торжественно сказал Магаши. – Хола! И это в то время, как группа Дженго мужественно приколачивает доску на место выпавшего термоэлемента! – Какой еще термоэлемент? – почти испугался Бела. – Одиночный, в холодном отсеке, – Магаши сунулся через порог и был встречен утробным ворчанием шеф-повара: с толстых бутс на воздушной подушке преступными ручейками текла вода. – А вы тут прелюбодействуете с овсяной кашкой? Бела сделал страшные глаза и попытался бровями указать на астаксанты, ждущие очереди на увязывание к ниточкам и развешивание на подвяливание. Магаши близоруко сощурился, затем показательно вытаращился и замер посреди движения. – Ах какой труд, айоба, э! – наконец определился он. – Всякий раз как подумаю, чего стоит такая тяжелая работа, так дрожь идет по хребту и воздух как будто в глотку не лезет. От стыда! – Лживая жопа, – определился Чираута. – Приходить почто? Голодный зуб? – В скромной надежде, – сладко сказал геолог. – Быть может в качестве поощрения... – За что? – возмутился Бела. – Ты доску не прибивал, мзунгу! – Я оказал неоценимую помощь: сидел на ней во время распилки, – возразил Магаши. – В качестве противовеса. Чираута поворчал себе в клыки, пошевелил пальцами над батареей небольших контейнеров и, наконец, ловко открыл один и выудил оттуда полоску вяленой солонихи. Магаши сделал стойку и залил глаза сиропной надеждой, умильно улыбаясь. – Пресмыкания много нет, – придрался Чираута. Геолог подумал и еще более умильно сложил руки лодочкой. Будь у него хвост, непременно бы завилял. – Отверзать рот, – усмехаясь, велел Чираута. – Славься наш великий повар! – с чувством провозгласил Магаши и отверз рот во всю ширь, готовясь к приему пищи на год вперед. Чираута метнул подачку, Магаши щелкнул челюстями, выхватывая ее из воздуха, и радостно показал большой палец. Яут важно кивнул, осмотрел собственные пальцы и после секундного раздумья все-таки облизал. Бела закатил глаза. Видимо, потерю даже одной калории шеф-повар считал кощунством, предпочитая перенаправлять ресурсы в личное жировое депо. Чавкающий солонихой Магаши начал похрюкивать от удовольствия. – Оргазм пищевых сосочков? – не удержался Бела. Геолог показал ему средний палец. – Это ш чем? – промычал он. – Вкух-хш... вкусно, айоба, но непонятно. Чираута вновь ухмыльнулся, растягивая перепонки. – Тебе лучше не знать. Магаши поперхнулся, но деваться было некуда, и он мужественно проглотил коварное лакомство. Бела наблюдал за представлением, щерясь в ухмылке до самых ушей, не хуже яута. Массивные плечи Чирауты слегка двигались, словно он сдерживал смех. – Так вот, о термоэлементах, – выговорил Магаши и взял паузу, явно с опаской прислушиваясь к желудку. Чираута скрестил руки на брюхе. Магаши откашлялся и продолжил: – Они тебя звать велели, чтобы устранить последствия вандализма, учиненного каким-то геологом, которого я не знаю. – Лживая жопа, – опять внес свою реплику Чираута. Бела радостно воздел руки. – Бегу! Буду работать как буйвол, готов пахать в три смены, устраняя последствия ремонта! Не разделяя слов и дела, он начал сдвигаться в сторону выхода. Магаши пришлось посторониться, и волей-неволей он оказался в прямой досягаемости шеф-повара. – Батат, – угрожающе пророкотал Чираута. – Какой батат, э? – с исключительной наивностью спросил Магаши. – Чистить батат! – взревел Чираута. Бела выметнулся из камбуза на третьей околопланетной скорости. У него за спиной раздавались крики погибающего геолога, скреб «дутиков» по полу и звяканье овощечистки. Отбежав от камбуза на приличное расстояние, Бела встряхнулся, перекинул косицы за спину и, насвистывая, энергично промаршировал в направлении Форпоста-три.

* * *

Некоторое чувство стыда за недочищенные бататы упрямо скреблось под черепом. Все-таки три раза в день шеф-повар досыта кормил полюсников, ни один из которых не жаловался на отсутствие аппетита. Ежедневно в кают-компании появлялся свежий хлеб, а по выходным – домашние булочки. Правда, в отсутствие теплицы плохим тоном было вспоминать про экваториальную капусту и щелковник. Полюсники скорее отказались бы от экзотических лианоплодных, чем от этих нежно любимых овощей. Впрочем, лианоплодные на станции тоже отсутствовали, что лишало полюсников возможности отказаться от них в пользу капусты. Утешался Бела тем, что и без него в жизни камбуза все старались принимать деятельное участие. Например, в начале зимовки, когда станция перетаптывалась, скидывая намерзший лед, Чираута попробовал готовить на ходу с привлечением понабежавших добровольцев. Но ничего хорошего из этого не вышло, и виновным пришлось отскребать потолок. Вьеран хотел было запечатлеть эту поучительную сцену, но дело закончилось тем, что он с проклятиями выудил свою камеру из контейнера с чечевичной кашей. Уже в переходной зоне чувствовалось ледяное дыхание Хиюмы. Бела натянул капюшон и обернул широкий воротник-шарф вокруг головы, защищая нос и рот. В ноздрях тут же закололо: пересушенный холодный воздух заставлял нервные окончания судорожно сокращаться. Бела вдохнул медленно-медленно, затаил дыхание, согревая воздух во рту, в горле и только потом пропуская в легкие – и следом так же медленно выдохнул. Ноздри ненадолго обдало теплом, но пришлось делать следующий вдох. Непроизвольно ежась и прикрывая лицо еще и ладонью, Бела прошел дальше по коридору, обметанному изморозью, поглядывая на вусмерть замороженные датчики, и остановился перед дверью, где в металле было отчетливо выштамповано: «Форпост-3». Форпостами называли внешние лаборатории, вынесенные за пределы основной станции. Если смотреть на Бирюзу сверху, когда на Хиюме теплый сезон, – всего-то минус тридцать – и спокойно летают октопланы, заметно, что станция похожа на модель молекулы. Центральный купол и форпосты, вынесенные на длинных «лучах» – с первого по шестой. На третьем стояло оборудование для изучения атмосферы, дырок в ней и хитрых слоев, которые будто в пироге накладывались друг на дружку, формируя непередаваемый шлейф, окружающий Ирингу. В предбаннике мигали несколько огоньков предупреждения. Бела сощурился, но в памяти ничего не шелохнулось: комбинация оказалась незнакомой. Вот если бы здесь была атом-станция, то за каждое мигание лампочки механик мог бы рассказать целых четыре назидательных истории. Но в пристанище таких пакостных типов, как ионометристы и прочие эфирные личности, гадать было опасно. Тем не менее, настойчивое мигание лампочки над кнопкой с надписью «рекомпресс» беззвучно взывало к наведению порядка. Бела не выдержал и ткнул в кнопку – ничего. Нажал еще раз – и все погасло. С подозрением принюхавшись, Бела убедился, что паленым не пахнет, и с чувством, будто только что спас всю Бирюзу, помахал перед сканером. Из разверстого зева Форпоста-три пыхнуло еще большим холодом и бурно потек туман. Бела решительно дернул воротник, формируя полную защиту, надел перчатки, запихал косицы поглубже и хлопнул по поясу. В костюме почти мгновенно сделалось так тепло, что даже жарко. Ругнувшись, Бела выключил третий термоэлемент. – Кого там х-хиены принешли, йоу? – весело спросили из тумана. – Хола! Помощь вызывали? – А-а, это прогульщик Шербан! – обрадовались в тумане. – Который вместо слушбы науке отсиживается на камбус-се? – Клевета! – возмутился Бела. – Друс-сья, вы все швидетели: сегодня день отдыха, а Шербан дружно, как один, вышел на работу! – Ну так ныряй, что ты там топчеш-шься? Харака-харака! – Куда нырять? – с опаской спросил Бела, бочком подбираясь к голубоватому снежному туману. Тот клубился и пытался облизать коленки. Тянуло от него такой лютой стужей, что Бела включил третий термоэлемент обратно. – Вы ш-што, выход открыли наруш-шу? А ш-што с термоэлементом и дос-ской? – Оштавьте дос-ску в покое! Ш последнего перехода тут вш-ше неуштойчиво было, – с натугой ответили из морозного облака. Бела опознал Гайю, риометриста. – Полс-зунки теперь барахлят, а прогнос-с от Шоланке так шебе не очень. – Так шебе или не очень? – Бела нырнул таки в туман и задержал дыхание по привычке. Нос мгновенно обожгло, в щеки словно вгрызлась стая вирухаев, глаза заболели, пытаясь прослезиться и высохнуть одновременно. – Трещ-щины будут? – Не порущусь, – в тумане проступила знакомая фигура, слегка перекошенная на бок: Соланке пережил костницу, и с тех пор чуть опускал плечо. – Хола, йоу. Но с-сетка напряшений мне не нравитс-ся. Трешкается там што-то на глубине. – Нач-шальник станции-то в курс-се? – В курс-се, – обижено сказали из тумана с другой стороны, и высунулась рука с подбойником. – Во, держи, друг. Говорит, ешли будет ЧП, бросим вс-сю вашу лабораторию и не жалуйтес-сь. А, мешду прочим, ионошфера – важнейший раждел в современной науке, – Дженго закашлялся. Коротко, сдавленно, явно пытаясь остановить спазмы связок. – Так што там с трещинами? – Бела повертел головой. – Где крутить? – Сюда иди, – откликнулся Соланке. – Трещина дело с-спорное, а у полжунков прямо сейчас ос-сь прошкальзывает. – А-а, ось – это прям понятно, – Бела развернулся, сделал несколько шагов и тут же споткнулся о поднятые створы, ведущие в технические недра. Именно оттуда и валил основной поток тумана: внутреннее тепло смешивалось с ледяным воздухом, от чего сифонило в помещение с ударной силой. – Наш форпошт еще вс-сем покажет, – величаво изрек Дженго, крякнул и, судя по пыхтению, взялся ворочать что-то тяжелое. Бела спрыгнул в люк и тут же влетел в объятия Гайи. – Айта! – пыхтя, поприветствовал тот. – Нас еще не качает, а тебя уже штормит? Ну рас с-спрыгнул, то давай, шмотри сюда. – Щначит, трещина… – изрек Бела, принимаясь крутить предложенную ему систему запорных винтов, покрытых шубой из инея. Металл угрожающе потрескивал. – С-сошлась, нет ее, – напомнил Гайя. – Так, интереш-шующая нас ос-сь штрадает от двух повреш-шдений. Она… – А не мошет она вдруг… того? Глухо бумкнуло о снег. Бела повернулся и с трудом разглядел чуть опустившую плечо фигуру свернувшую куда-то направо. Раздался пронзительно четкий звук удара металлом о металл. – Кто там колотит, вы ш-штанцию разбить хотите, эйш?! – яростно зашипел Гайя. – Прос-сти! На диком морозе даже специальные сплавы быстро становились хрупкими. Здесь иногда сам лед делался таким же ломким. Один удар – и разлетается в крошево монолитная глыба. – Так што там с-с ней? – напомнил Бела. – С кем, с-с, ос-сью? – Нет, с трещ-щиной. Ражойтишь мошет? – Мошет, – успокоил Гайя. – Как и во вшяком другом месте. Так вот, пос-следние два дня мы только об нее и колотимс-ся, термоэлементы уже терять начали. Еще и Магаш-ши, доброволес-с, эйш. – О трещину колотитешь? – Об ос-сь, – задумчиво сказал Гайя, недобро поглядывая на механика из-под обледеневших бровей. – Если ты ещ-ще рас-с упомянешь о трещине… – Зачем? – удивился Бела. – Сошлась так сошлась. Кстати, рас-с ты о трещине начал, интересно ус-снать, не мошет ли она прямо под нами лопнуть. – Кто ее знает, друг, – судорожно зевнул в шарф Гайя. – Мошет, она уже сейщас разош-шлась.