2. Гроза
2 октября 2020 г., 12:00
Мир непригляден, бесприютен, побеги спят, и корни спят, а я не сплю, и день мой труден, и взгляд мне горести слепят.
Вероника Тушнова
Клэр проснулась от грохота грома, прокатившегося у неё над головой – и не сразу поняла, что больше не сидит в машине. Она лежала на чём-то мягком, и вокруг было тепло, но ей всё равно стало очень страшно, потому что она помнила, что было, когда она лежала последний раз. Помнила, как холодные руки швырнули её лицом вниз, а потом на спину ей уронили тяжёлую бетонную плиту. Другое она помнила тоже – и только поэтому не начала кричать, ещё не открывая глаз. Её пальцы зарывались в мягкую тёплую шёрстку: маленький серый ослик был здесь, с ней, и он был совсем настоящим – а значит, был настоящим и тот человек, который дал его ей в руки. Она помнила имя – Сергей – и ещё мягкий голос и синие глаза. Когда она думала о нём, почему-то становилось легче дышать. Клэр открыла глаза и осторожно приподнялась на локте: всё тело очень болело, и ей всё ещё было немного страшно. Она лежала на кровати, накрытая красным клетчатым пледом прямо поверх куртки. На столе, что стоял напротив, возле окна, горела лампа под красным абажуром. Слева, у приоткрытой двери, был большой белый шкаф, а справа – ещё одна дверь, комод с зеркалом и книжные полки. Плотные шторы отгораживали комнату от грозовой темноты, и даже новый раскат грома показался Клэр далёким и глухим – так здесь было тихо, тепло и уютно. Голова немного кружилась, и очень ныла спина, но Клэр всё равно поднялась с кровати, придерживаясь за невысокую деревянную спинку. Она только теперь заметила, что та была застелена красивым лоскутным одеялом: ей всегда нравились такие, и она даже пыталась сшить такое сама, когда их учили в приюте, но у неё тогда ничего не получилось. На спинке стула висел вязаный синий кардиган – точно такой, как в витрине небольшого магазинчика в Ласби, что был на той же улице, где и приют. Ещё неделю назад Клэр заглядывалась на него, думая о том, что он, наверное, очень тёплый и мягкий. Она могла бы зайти внутрь и попросить померить его, и ей бы, конечно, никто не отказал, да только на самом-то деле она вовсе не хотела этого делать. Зачем прикасаться к чему-то, что тебе нравится, если ты никогда не сможешь этого получить? И дело совсем не в вещах, а в том, что у неё никогда не было ничего своего: родителей, дома, одежды и книг. Она даже не представляла, каково это, и понимала, что никогда этого не узнает. И теперь она стояла возле полки с книгами, которые давно хотела прочитать, и не решалась даже дотронуться до корешков. На краю стола лежала ещё одна: большая и очень красивая. Клэр знала, что там, внутри, нарисованы карты всех-всех стран, какие только есть на свете, и на каждой – животные и птицы, которые там живут. Когда ей было четыре, и она ещё не знала, что её отец изрубил маму топором, она просила такую в подарок на Рождество, когда все дети в приюте писали письма Санте. То было её последним. Прямо под лампой лежала написанная красивым ровным почерком записка: «Я на кухне. Как выйдешь из комнаты – прямо и налево». Клэр улыбнулась одними уголками губ: даже от этого ей было больно, но почему-то не получалось не улыбаться, думая о том, что сейчас она снова увидит Сергея, и что он правда так заботится о ней. Разве кто-нибудь другой оставил бы ей записку, чтобы она не тревожилась, чтобы не испугалась незнакомого дома? Оставил бы дверь приоткрытой, чтобы она не решила, будто её заперли здесь, чтобы снова мучить и унижать? Она не удержалась и совсем по-детски ущипнула себя за руку, чтобы убедиться, что она правда не спит. Она ведь и была ещё совсем ребёнком.***
– Проснулась, маленькая? Клэр очень тихо подошла к дверям кухни и только робко заглянула внутрь, прижавшись плечом к дверному косяку, но Сергей сразу заметил её и улыбнулся. Она едва не юркнула обратно, в полумрак коридора, потому что для неё ещё было очень странно, что кто-то рад её видеть, и от этого ей почему-то становилось неловко. Сейчас, правда, было и другое – то, что сильнее. Нестерпимое желание просто быть рядом, и чтобы он смотрел на неё своими ласковыми синими глазами, словно только это и утверждало, подтверждало, что она сама живая и настоящая. – Я даже не заметила, как из машины в дом попала, – искренне и чуточку виновато призналась Клэр, прижимая к груди маленького серого ослика и робко разглядывая стоявшую на столе еду. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как Сергей накормил её вкусным в том кафе, но теперь ей снова хотелось есть, хотя она ни за что бы в этом не призналась, потому что самой себе казалась ужасно неблагодарной. – Я тебя на руках отнёс. Не больно было? – А... нет, что ты, я даже не помню ничего. Спасибо. Клэр смущённо уткнулась подбородком в короткую чёрную гриву: ей стало вдруг очень жаль, что она правда этого не помнит. Её брали на руки, только когда она была совсем маленькой и сильно болела, потому что некоторые воспитатели в приюте считали, что ни к чему приучать детей к «нежностям». Однажды она слышала, как Марии, молоденькой воспитательнице, которая всегда была к ней очень добра, выговаривали за то, что она так с ней «возится». В приюте ведь все понимали, что её никогда не возьмут в семью, потому что она дочь сумасшедшего, который изрубил её маму топором, и об этом знает весь город. Ей нельзя было привыкать к заботе и к теплу, потому что она этого не заслужила – так поняла это тогда маленькая Клэр. – Ты поешь немножко, пока ужин готовится. – Сергей щёлкнул переключателем на духовке, из которой уже тянуло ароматом запечённой с пряными травами курицы, и снова повернулся к ней. Посмотрел так, словно до последнего слова знал, о чём она думает. – Тосты ещё горячие, масло свежее. Хочешь горячий шоколад? Клэр всё стояла на пороге, прижимая к груди мягкого ослика, пряча разбитые губы. Её руки чуть подрагивали, и что-то очень больно ломалось в груди, потому что одна её часть продолжала повторять, что она не заслуживает ничего из того, что сделал, что делает для неё Сергей, и она должна прямо сейчас вернуть ему ослика, сказать «спасибо» и выйти из его дома – прямо в грозовую темноту, в одиночество и холод, туда, где ей самое место. Другая – безотчётно тянулась к теплу в его синих глазах. Он просто стоял и мягко смотрел на неё, словно ждал, какой она сделает выбор. Не заставлял, не вынуждал. – А чья это комната? – тихо спросила Клэр. – Та, в которой я была. – Твоя. – Как... моя? – Да. Тебе нравится? Она едва заметно кивнула и закусила губу, чувствуя, как слёзы начинают наворачиваться на глаза. Она не понимала, она уже совсем не понимала, как такое может быть, как такое может быть с ней, как может быть, чтобы этот человек знал всё, что ей нравится, брал её на руки, спрашивал, хочет ли она. – Если... если моя, значит, мне можно... Клэр не договорила, запнулась, потому что слова застряли у неё в горле холодным колючим комком. – Ты можешь остаться, – мягко закончил за неё Сергей. – Если хочешь. Как будто бы это могло быть как-то иначе. Она не знала, что ей сказать. Не в силах была отыскать в человеческом языке таких слов, которые могли бы выразить всю благодарность за то, что он спас её от неизбежности, за то, что впустил в свой дом и подарил ей столько тепла. Ни на одно, даже самое краткое мгновение, она не усомнилась в том, что он ничего не ждёт от неё взамен. Что никогда её не обидит. Не сделает больно. Она не знала, почему. Просто это было так, просто это не могло быть никак иначе, и поэтому он протянул ей руку – не настаивая, а только предлагая. – Спасибо... Она преодолела чёрную пропасть шириной в два шага, взяла его руку, прижалась к его плечу. Вспомнила, как ей стало тепло, когда она лежала там, на голом матрасе, совсем без одежды, а он пришёл и накрыл её своей курткой. Словно птица – крыльями. Ей почему-то казалось, что синяя. Оттого, наверное, что у него были такие удивительные, тёплые синие глаза. – Садись, маленькая. – Сергей помог ей забраться на высокий кухонный стул и придвинул к ней тарелку. – Значит, горячий шоколад? – Да... спасибо, – всё ещё очень робко отозвалась Клэр и нерешительно пристроила рядом своего серого ослика. Она подумала, что Сергей, может быть, рассердится на неё за то, что она кладёт игрушки на стол, но он только улыбнулся, увидев ослика, и придвинул к самой его мордочке тарелку с ещё тёплыми тостами, словно ослика тоже нужно было покормить. Клэр тогда подумала, что в действительности ей трудно представить, как Сергей сердится на неё. Он ведь... такой. Подарил ей ослика и даже не стал смеяться и говорить, что она уже слишком большая для таких игрушек. Она ведь правда чувствовала себя совсем маленькой – особенно теперь. Он, наверное, замечал это – или даже знал – и поэтому так называл её. Ей нравилось. – А ты... военный, да? – нерешительно спросила Клэр, намазывая на тост мягкое сливочное масло и украдкой разглядывая Сергея. Здесь, в этом тёплом жёлтом свете кухонной лампы, отделённая неведомым ей прежде уютом дома от грозовой ночи, она уже не чувствовала себя так неловко. И он ведь... он сказал, что она может остаться. – Что, так заметно? – Сергей обернулся с улыбкой и оперся на край стола, ласково глядя на неё. Ей тогда показалось почему-то, что он очень долго этого ждал. Хотел увидеть, как она будет сидеть вот так в его доме, в тепле и безопасности, и доверчиво смотреть на него в ответ. – У тебя... Как это называется? Выправка, вот. Как у генералов из фильмов про войну. Он правда почему-то напоминал ей о старых фотографиях героев войны из учебников по истории – словно она и в самом деле могла видеть его там прежде. Или это был другой учебник? Или другая жизнь. – Да, я... генерал-майор. – Ого… – восхищённо выдохнула Клэр. – КГБ? Сергей взглянул на неё с таким искренним удивлением, что Клэр даже немного стушевалась, совсем по-детски попытавшись спрятаться где-то за краем стола. – Почему ты так решила? – Ну... ты ведь... ты же русский, правда? – очень нерешительно отозвалась Клэр. Надо было, конечно, раньше, ещё сразу, предупредить его, что она дура и завалила все экзамены в школе. Дважды. – И военный. И ты... ну... здесь, в Штатах. И... живёшь так. И всё знаешь. И по-английски так хорошо говоришь. Ты, наверное, разведчик? Ей стало чуточку полегче, когда она увидела, как он улыбается, глядя на неё. – Пожалуй. Что-то... вроде того, – немного уклончиво ответил Сергей. – Будешь меня теперь бояться? Я слышал, какие тут ужасы рассказывают – что по радио, что по телевизору, что в газетах. – Я... нет. – Она покачала головой, усаживаясь на стуле чуть увереннее и прямее. – Мой учитель истории говорит, что они «преувеличивают» и вообще не могут быть объективны из-за недостатка информации. – Этот тот, у которого вставная челюсть? – Ага, – кивнула Клэр Потом она помолчала немного, глядя на надкусанный тост. Вздохнула тихонько, подняла на Сергея глаза и посмотрела с таким выражением, словно собиралась покаяться в каком-то страшном преступлении. – Если честно, я ещё в библиотеке брала книжки про Советский Союз, хотя нам не разрешали. – Там тоже было что-то плохое и страшное? – Нет. То есть... не только. Там ещё про природу было и про разные города. Ты бывал когда-нибудь в Москве? – Я там живу. Глаза у Клэр тут же загорелись, и она даже чуть подалась вперёд. – А там правда есть звёзды из рубинового стекла, которые по ночам горят красным? – Правда. Их видно из окна моего кабинета. – Ого... – снова восхищённо вздохнула Клэр. – А с вершины колеса обозрения правда всю Москву видно? – Ну... не всю, пожалуй. Она очень большая, и очень красивая. Тебе, наверное, хочется самой посмотреть? – Нет, я... высоты боюсь. – Клэр как-то сразу поникла и снова вздохнула украдкой. – А если не с колеса обозрения, а просто так? – Мне ведь, наверное, туда нельзя. – Почему? Чуть пожав плечами, она ещё ниже опустила голову. – Это неправда, что тебе нельзя всего того, чего тебе хочется, – очень мягко проговорил Сергей. Она даже не заметила, как он обошёл стол и подошёл к ней. Бережно обнял её за плечи. – Я понимаю, что ты не сможешь так быстро привыкнуть к этой мысли, поэтому... давай начнём с чего-то небольшого? Например, с того, что кухня у нас открыта двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю – и, прошу заметить, без выходных и праздников! И, получается, что ты сделаешь, если тебе посреди ночи вдруг захочется чаю с печеньем? – Что? – с совершенно искренней растерянностью спросила Клэр. В приюте чаще бывало так, что самого вкусного не хватало на всех даже днём, а уж о том, чтобы ночью пойти попросить у кого-то из воспитателей еды, не было даже речи. – Придёшь на кухню и выпьешь чаю с печеньем, – терпеливо объяснил Сергей. – Можешь меня пригласить, если заскучаешь. Хорошо? – Хорошо, – не очень уверенно отозвалась Клэр и взглянула на него так... не недоверчиво, а будто бы сомневаясь в собственной способности правильно его понять. – Вот. А если тебе захочется чего-то такого, чего у нас сейчас нет, то вон там, на холодильнике, есть листочек под магнитом с рыжим котиком. Можешь даже ничего не говорить, просто напиши, и я куплю, когда поеду в магазин. Договорились? Клэр заёрзала на стуле и украдкой куснула губу. – Пообещай, пожалуйста, что хотя бы попробуешь, – мягко попросил её Сергей. Было очень трудно отказаться, когда он так гладил её по голове. – Обещаю.***
У неё очень дрожали руки, когда она раздевалась в своей маленькой, тихой и светлой ванной комнате. Она ещё плохо чувствовала это «своя», и, может быть, именно поэтому не могла избавиться от ужасного болезненного напряжения, поселившегося в её измученном теле в этот страшный день. Сергей просил её не запирать дверь на случай, если ей вдруг станет нехорошо, и Клэр не заперла. Она знала, что Сергей не станет заходить просто так – да и не боялась того, что он зайдёт. Она не могла только избавиться от чувства, что те всё ещё смотрят, как она расстёгивает пуговицы на кофте, и сейчас её снова больно ткнут кулаком под рёбра, ударят в живот и будут смеяться, будут называть уродиной и хватать. Когда она всё-таки разделась, ей показалось вдруг, что эти страшные руки тянутся к ней из узкой чёрной щели между ванной и покрытой светлым кафелем стеной. Она всхлипнула и быстро забралась, спряталась в ванну, открыла кран, и горячая вода упала на неё сверху, смывая с её лица горькие слёзы. Она, наверное, теперь сойдёт с ума – совсем как отец, изрубивший её маму топором. Она ведь читала про «наследственность». Лежавшая на полочке губка была очень мягкой, и поэтому, конечно, не могла смыть ужасной грязи, оставшейся на её теле после того, как её хватали. Со стороны, наверное, казалось, что Клэр и вовсе хотела содрать с себя кожу – и так оно, сказать по правде, и было. Она чувствовала, что следы этих холодных твёрдых рук въелись в неё, и она теперь не сможет не думать о том, что было, о том, что ещё только могло быть, и чем больше она об этом думала, тем больше ей казалось, что этот дом, что Сергей, который пришёл и спас её – только сон, только порождение забытья, в которое она впала, когда ей на спину уронили тяжёлую бетонную плиту. Нет, ничего этого, наверное, на самом деле не было – только пустая пыльная комната, только пахнувший плесенью матрас и крысы, ждавшие, когда её вдавят лицом в сырую землю, чтобы обглодать до костей. Она думала о том, на что это было бы похоже, если бы это случилось – и ей казалось, что это как будто бы твоё тело разрывают на куски раскалённым железным прутом. Она даже не заметила, как разодрала до крови тонкую кожу на левом запястье. Всё внутри у неё дрожало от невыносимого удушающего страха, и опадало острыми осколками на притихшие, припавшие к земле дома тёмное грозовое небо.***
– Сергей... Клэр впервые произнесла вслух его имя, и в груди у неё сразу стало очень тепло. Она ещё ощутила вдруг какое-то смутное, совсем неосознанное желание назвать его как-то иначе – мягче, нежнее, – но она не знала, не помнила, как. От этого ей почему-то стало немножко неловко, и она плотнее закуталась в длинную серую кофту из мягкой-мягкой шерсти, которую нашла в шкафу в своей – правда своей, – комнате. Она не решилась пока надеть тот красивый синий кардиган – это казалось нескромным, хотя она не могла этого объяснить. Но там было ещё много одежды – тоже красивой и совсем новой. В приюте у неё никогда такой не было. В приюте все дети ходили в поношенной одежде, а ей, конечно, доставалась самая старая, ветхая и некрасивая. Всего один раз им привезли коробку с новыми платьями – Клэр тогда было двенадцать, – но ей не дали примерить ни одного, потому что она ведь «и так их не носит». Она могла бы надеть платье теперь – ведь у неё в шкафу висело сразу несколько, и все были такие красивые, – но пройдёт, наверное, ещё очень много времени, прежде чем она сможет разрешить себе такое. – Всё хорошо? Ужин уже готов. Сергей улыбнулся ей: Клэр показалось, что чуточку виновато. Словно он видел, что ей нехорошо, что её что-то тревожит – и чувствовал в этом какую-то свою, неведомую ей вину. А она не могла не улыбаться, глядя на него, даже если внутри всё рвалось от боли, и уголки её разбитых губ невольно дрогнули в робкой, такой светлой улыбке. – А можно мне... бинтик? Пожалуйста. Теперь виноватые, жалобные нотки зазвучали в её чуть дрогнувшем голосе. Она понимала, что ему правда не в тягость забота о ней, что он действительно хочет, чтобы ей стало хоть чуточку лучше, но что-то внутри – что-то холодное, жестокое, неумолимое, – мешало ей принять это до конца. Оттого она, наверное, никогда не сможет отблагодарить его за эту заботу и тепло. Оттого она чувствовала себя такой виноватой. – Ты поранилась? – Сергей подошёл к ней, протянул руку. – Можно посмотреть? – Я... не нарочно, – сама не зная почему, тихонько проронила Клэр и показала ему расцарапанное до крови запястье. Она зажмурилась, как котёнок, когда он мягко обхватил её руку, и поэтому не видела его лица, но слышала, как он прерывисто вздохнул. Словно в этом было что-то такое, чего она не могла понять – а он знал об этом, боялся и ждал. Сергей ничего не сказал: только усадил её на стул и принёс аптечку. Клэр тоже молчала, потому что не могла решиться спросить о главном – да и не знала для этого «главного» нужных слов. Она просто думала о том, что никто никогда не прикасался к ней так бережно, и не могла избавиться от чувства, что Сергей ощущает её боль как свою. Ему, наверное, часто приходилось вот так вот помогать другим, потому что в каждом его движении чувствовалась уверенность – и желание как можно скорее утишить чужую боль. Ту, что и его тоже. – Можно спросить? – Можно даже не спрашивать на это разрешения. Его губы снова тронула улыбка, и Клэр робко, чуточку виновато улыбнулась в ответ. Левое запястье больно саднило, но чистая белая повязка была очень мягкой, и были тёплыми руки Сергея. – А у тебя есть дети? Ей хотелось спросить, отчего же он так заботится о ней, но она понимала, что он правда пока не может ей ответить. Потому и не спрашивала больше напрямую, а только надеялась, что сможет понять что-то сама. Может, она напомнила ему дочь? – Да, у меня есть дочь. Саша... Александра. Сергей мягко погладил перевязанное запястье и осторожно отпустил её руку. – Она старше меня? – Да. Она совсем взрослая. У неё самой уже двое детей. – Он помолчал немного, убирая в аптечку перекись водорода и бинты. Потом взглянул на Клэр так, словно ждал, что она что-то вспомнит, и прибавил: – Саша... приёмная. Я удочерил её, когда ей было шесть лет. Клэр только кивнула: то, что сказал Сергей, отзывалось у неё внутри чем-то смутным, радостно-тёплым, но она не смогла бы этого объяснить. Наверное, она была просто рада, что у него есть дочь, потому что он ведь такой заботливый, и ей казалось, что он очень хотел бы детей. Она не сказала об этом, только поблагодарила его за помощь, а потом молча смотрела, как он отнёс аптечку, как вернулся и взял тарелку с нарезанным хлебом. – А... свои дети у тебя есть? Она проговорила это прежде, чем поняла, какую совершает глупость – но уже было поздно себя оборвать. Разве он непонятно ответил на её вопрос? Сказал же, что дочь приёмная. – У меня была дочь. Клэр сжалась на стуле, не в силах вынести боли, заплескавшейся в мягкой сини его глаз. Она была ещё слишком напуганной и уставшей, чтобы понять, что его боль для неё теперь тоже неотделима от её. – Была? – Да. Она умерла, когда была ещё совсем маленькой. Мокрые ветви хлестнули закрытое окно, но по телу Клэр прошла такая дрожь, словно они коснулись не холодного стекла, а её кожи. – Прости, пожалуйста, я... – Ничего, ты ведь... не знала. – Он как-то странно сказал это «не знала», но было ясно, что он правда не сердится. – И это было очень давно. Клэр сидела, низко опустив голову, сжавшись от боли, которой теперь словно стало вдвое больше. Только когда Сергей подошёл к ней и мягко коснулся её плеча, она снова смогла свободно вздохнуть. Подняться со стула. Уже в дверях – он шёл чуть впереди, – она спросила: – А время правда... лечит? Сергей остановился и взглянул на неё с такой горькой печалью, словно понимал, что в глубине души она сама знает ответ. – Не таких, как мы, – тихо проговорил он и мягко обнял её за плечи. Гром прокатился над самой крышей, раскалывая тёмное плачущее небо.***
В небольшой столовой было тепло и уютно – совсем так, как это представляла Клэр, когда мечтала о том, что у неё будут семья и дом. Мечтала, что по вечерам все будут собираться за столом, есть что-нибудь вкусное и говорить обо всём на свете. Она, правда, видела такое только в кино и не знала, бывает ли так в жизни. . Знала только, что этот вечер она бы не променяла ни на что и никогда. То тепло, которым окружил её Сергей, было таким невыразимо родным. – Ты давно здесь живёшь? Клэр подозревала, что это не очень вежливо – отвлекаться от еды и разглядывать комнату и всё, что можно было разглядеть за приоткрытой дверью в гостиную, – но ничего не могла с собой поделать. Она то чувствовала такую усталость, что даже просто поднять со стола вилку начинало казаться непосильной задачей, то испытывала непреодолимое желание рассмотреть каждый уголок дома, который она – так быстро, не имея на это никакого права, – ощутила своим. – Нет, не очень. Пару месяцев. – Сергей улыбнулся. – Тебе нравится? – Очень! – горячо заверила его Клэр. Да и разве могло быть иначе? Нет, не могло, и она очень хорошо понимала это каждый раз, когда её касался тёплый взгляд Сергея. Она читала в этом взгляде, что он рад, так рад видеть её здесь – и от этого она, конечно, полюбила бы его дом, даже если бы у неё не было той чудесной комнаты, где всё так, как она мечтала. – Там дальше гостиная и небольшая прихожая, а с другой стороны – моя комната. Ещё садик позади дома. Там... деревья есть и высокие кусты. Можешь гулять, сколько захочешь, пока... – Что? – Тебе, наверное, будет страшно на улицу выходить, – нерешительно проговорил Сергей. В этом было столько мягкой заботы и нежелания хоть сколько-нибудь её задеть, что Клэр с ещё непривычной для неё самой искренностью тихо проронила: – С тобой – нет. Ей почему-то казалось, что рядом с ним она может бояться только за него. Запечённая с пряными травами курица была такой вкусной, что Клэр никак не могла остановиться, а Сергей только спрашивал, не хочет ли она ещё – курицы или чего-нибудь другого. Она очень смущалась, потому что в этот день она впервые в жизни правда могла есть то, что ей нравится, и не думать о том, что чего-то может не хватить. В приюте всегда было так, что лучше кормили маленьких, потому что было больше шансов, что их кто-нибудь заберёт домой, и для этого они должны были выглядеть здоровыми. Про подростков же все понимали, что их никто не возьмёт: «трудный возраст», как часто вздыхали усталые воспитательницы, такие и в родных семьях вечно доводят родителей до белого каления и слёз. О них мало заботились, следя только за тем, чтобы они не выкинули чего-нибудь «такого», и предоставляли им возможность самим заработать немного денег: даже в крошечном Ласби кто-то должен был стричь газоны и развозить газеты и молоко. Если бы Клэр не копила деньги на поездку в Висконсин, она могла бы разориться на мороженое чуть больше, чем один раз за всё лето. – А кто тебя так готовить научил? – Она взяла из вазочки мягкое, ещё тёплое печенье и отпила из большой чашки горячий шоколад. Ей всё никак не удавалось совсем прогнать от себя это тягостное чувство, что вот сейчас кто-то придёт и всё у неё отнимет; от этого у неё часто-часто билось сердце, а горло так сжималось, что трудно было глотать. Она видела, как ободряюще смотрит на неё Сергей, и знала, что он понимает. – Ну... Жизнь, – глубокомысленно ответил он и рассмеялся. – И мама. Я ведь Сашу один растил, ради неё и научился. Клэр понимающе кивнула: она и не сомневалась в том, что ради дочери – даже приёмной – он сделал бы всё что угодно. Он ведь столько сделал для неё самой, а она ему совсем... Нет, не «чужая». Это было что-то... другое. – А ты царя видел? Сергей закашлялся, поперхнувшись горячим шоколадом. – Какого... царя? – Ну, до революции ведь был царь. Так в книжках написано, – не очень уверенно проговорила Клэр, смущённая удивлением Сергея. Она, наверное, опять сказала какую-то глупость. – Просто я подумала... Ты ведь, выходит, в тысяча девятьсот тринадцатом году родился? Сергей опустил глаза в чашку и закусил губу, чтобы не рассмеяться. У него были документы, согласно которым он в самом деле родился ещё до начала Первой мировой, но почему-то только сейчас он подумал, насколько это нелепо. Тогда даже его родителей ещё не было на свете. – Выходит, так, – всё ещё с трудом удерживаясь от смеха, отозвался Сергей. – Только я ведь совсем маленький был. Почти ничего не помню. Клэр кивнула, продолжая, судя по сосредоточенному выражению лица, что-то про себя высчитывать, прикидывать и раскладывать по полочкам, но спросить о чём-то ещё не решилась. Сергей был благодарен ей за это, потому что здесь, сейчас, он ещё не мог объяснить ей, отчего это такое счастье – просто видеть её и быть с ней рядом. Знать, что он может её защитить. Он чувствовал, что она бы поверила. Поняла. Ощутила всем своим существом, что это и не могло быть никак иначе. Но какая-то часть его боялась, что это может её испугать – и оттого он молчал. Ещё он молчал оттого, что «Клэр – это «свет», а он пришёл в её жизнь вместе с тьмой, что была заключена у него внутри.***
После ужина Клэр спросила, можно ли ей немножко посмотреть телевизор, и когда Сергей сказал, что, конечно, можно, забралась на диван в гостиной и закуталась в плед. Сквозь журчание воды и звон посуды до него долетали обрывки фраз из вечерних новостей. «Подозреваются в многочисленных тяжких преступлениях против несовершеннолетних» – так сказали о нелюдях, которых арестовали сегодня в Бруклине. Сергей видел через открытые двери, как съёжилась под пледом Клэр, вытирая тыльной стороной ладони выступившие на глазах слёзы. Когда он вернулся в гостиную, она уже выключила телевизор и просто сидела, уткнувшись подбородком в колени. Сергей не стал спрашивать, о чём она думает, потому что знал ответ и не хотел лишний раз причинять ей боль. И себе – тоже. Ведь она думала о том, что только могло бы случиться – а он точно знал, что это происходит прямо сейчас. С ней. Не здесь. – Можно? Клэр кивнула и чуть развернулась, и тогда он сел рядом и принялся осторожно расчёсывать её тёмно-рыжие волосы, ещё чуть влажные после душа. Он знал, что прежде это делала для неё только Мария, но Клэр тогда была ещё очень маленькой и помнила теперь только то тепло, которым отзывалась у неё внутри даже самое малое проявление заботы. Она робко, почти боязливо ёжилась – боясь не его, а того, что это ненадолго, не навсегда. Сергей знал, что она верит каждому его слову – потому что это не могло быть никак иначе, – но та её часть, что была безвозвратно искалечена горечью и болью, ещё очень долго, быть может, всегда, будет повторять, что она не заслужила, и что у неё это непременно отнимут. – Почему... я? – тихо, едва слышно проронила Клэр, будто бы обращаясь к самой себе, не решаясь спросить его. – Ты думаешь, была какая-то особенная причина? – Сергей знал, что она будет мучить себя этими горькими, ядовитыми мыслями, но теперь в его силах было облегчить хотя бы эту её боль. Нет, ей не нужно будет страдать ещё столько же лет, сколько она уже прожила. – Нет. – Клэр покачала головой и крепче обняла колени. – Просто они всё говорили, что я уродина. Я и сама знаю, что... уродина. – Она совсем отвернулась от Сергея, словно боясь, что ему неприятно на неё смотреть. – Только зачем же они тогда хотели... В смысле, если я им была противна? Разве это делают не потому, что нравится? – Клэр, послушай... То, что они хотели сделать, не имеет никакого отношения к красоте или желанию. – Желанию? – Тому, которое мужчина испытывает к любимой женщине. Клэр прерывисто выдохнула, но так и не решилась взглянуть на него, и Сергей только мягко провёл щёткой по её волосам. – Как же можно делать такое с женщиной, которую любишь? – тихо спросила она после долгого молчания. Так сдавленно, будто бы каждое слово застревало у неё в горле комком из колючей проволоки. – Почему ты думаешь, что это не может быть по-другому? – Может, наверное. В кино и ещё в романах. Только там всё неправда. Сергей бесшумно выдохнул, положил щётку на спинку дивана, мягко взял Клэр за плечи и развернул к себе. Она поддалась ему неохотно, и по проступившему на её бледных щеках румянцу он понял, что ей просто очень стыдно за этот разговор. – А если я скажу, что это правда бывает по-другому, то ты не поверишь мне, потому что я мужчина? – Я... не знаю. Ты ведь... ты не виноват. – В том, что мужчина? Клэр беспомощно куснула губу и легонько ударила себя по лбу костяшками пальцев. На левой скуле у неё уже налился чёрным большой синяк. – Прости, пожалуйста, я вечно какую-то чушь несу. Сергей обнял её, мягко привлёк к себе, и она устало, доверчиво прижалась щекой к его плечу. В полумраке гостиной было тепло и уютно, и убаюкивал шелестящий листвой деревьев дождь за окном. – Ты вот... представь цветок. – Он ласково погладил её ещё по-детски мягкие волосы. – Этот цветок, он... не виноват в том, что появился на свет. Не виноват в том, что он не может себя защитить. Не виноват, что для кого-то он прекрасен, а для кого-то – уродлив. Ведь не все люди умеют видеть красоту – и уж тем более те, кого и людьми-то не назовёшь. Но это тоже не его вина – он просто... есть. Кто-то может увидеть его и сорвать, потому что он понравился, а когда он засохнет, его просто выбросят и навсегда о нём позабудут. Кто-то может сорвать его, решив, что он слишком некрасив для того, чтобы существовать. Кто-то вдавит его в грязь и растопчет – просто потому, что может это сделать, и ему кажется, что он имеет власть над чьей-то жизнью. А кто-то полюбит этот цветок и будет заботиться о нём, потому что он станет единственным и самым прекрасным. – И всё это – один и тот же цветок? – Да. – Как же это может быть? – Потому что «красота – в глазах смотрящего». Клэр медленно выдохнула и, не удержавшись, взглянула на Сергея, словно надеясь увидеть в мягкой сини его глаз подтверждение тому, что всё это – правда. И она увидела. Он смотрел на неё так, будто бы никогда в жизни не видел ничего прекраснее. – Выходит, они хотели сделать это просто потому, что могли? – нерешительно спросила она. – Да, маленькая. И в этом нет твоей вины. Он думал, что она теперь скажет – как это бывало всегда, – что она ведь сама пошла с одним из них, и это, конечно, значит, что она плохая и испорченная. Клэр не сказала. Она долго молчала, теребя тонкими пальцами край клетчатого пледа, а потом очень тихо спросила: – И я правда могу быть для кого-то красивой? Уголки её губ невольно дрогнули в ответ на улыбку Сергея, и невыразимое мягкое тепло разлилось по всему её измученному телу, когда он привлёк её к себе и поцеловал в макушку. – Конечно, можешь. Ты очень-очень красивая! Она ещё не могла до конца, всем своим существом поверить в это, хотя и чувствовала, понимала, что для Сергея это так. Она прижалась к его тёплому боку, спрятала лицо у него на плече. Ей хотелось плакать от того, какое это было счастье. Это тепло, эти глаза, эти руки, и то, что она впервые в жизни чувствовала себя защищённой, впервые в жизни была не одна, и страшный зверь, уже впившийся когтями в её плоть, бежал от этого тепла, этого света, и она знала, что он не вернётся, пока у неё было это непостижимое «рядом». – А у тебя есть... жена? – запнувшись на этом последнем слове, смущённо спросила Клэр. Она готова была обругать себя так, как никогда не решилась бы вслух при Сергее, но не могла удержаться от этих расспросов. Понимала, что не имеет на это никакого права, но ничего не могла поделать с нестерпимым желанием узнать про него всё-всё. Иногда ей казалось, что не «узнать» – вспомнить. – Есть. Сергей улыбнулся и посмотрел на неё как-то странно – и очень тепло. – А как её зовут? – Её... Клара. Это как «Клэр», только более... – По-русски? – Ну... Вроде того. Он помолчал немного и, боясь, что Клэр примет его уклончивость за нежелание говорить с ней об этом, прибавил: – Ты на неё очень похожа. Она улыбнулась смущённо, сама не зная, каким светом озаряла её лицо каждая улыбка. Ни разу в жизни она не улыбалась, стоя перед зеркалом или объективом фотоаппарата: она ведь знала, что некрасивая. – А почему же ты не носишь кольцо? – спросила она и, тут же стушевавшись, прибавила: – Прости, пожалуйста, это не моё... – Не нужно всё время просить прощения, – мягко перебил её Сергей. Взял её перевязанную руку. – А кольцо я ношу. Вот... Он вытащил из-за расстёгнутого ворота тёмно-синей рубашки цепочку с золотым обручальным кольцом. Клэр, отчего-то ужасно разволновавшись и даже забыв привычно спросить разрешения, потянулась к нему чуть подрагивавшими пальцами. – А что здесь... написано? Она зачарованно разглядывала буквы с внутренней стороны кольца. – «Навсегда и на веки вечные». Раскат грома пронёсся над мокрыми крышами, под обожжённым молнией тёмным небом. Словно где-то там, в немыслимой вышине, создавались и рушились миры. – Так красиво... – тихо-тихо проронила Клэр, чувствуя, как её касается что-то огромное, непостижимое. Сине-золотое. Она почему-то была уверена в том, что это не могло быть никак иначе. – Хочешь на ручки? Клэр ничего не ответила и только смущённо уткнулась носом в его плечо, но Сергей знал, что она хочет, и поэтому осторожно, стараясь не причинить ей боли, взял её на руки. Она доверчиво обхватила его шею, и в это мгновение случилось что-то странное, потому что ему вдруг показалось, что над ними не крыша дома, а тёмное небо, из опрокинутой бездны которого падает холодный осенний дождь, и воздух вокруг такой тяжёлый, что невозможно дышать, и пахнет сырым деревом и мокрой землёй. Он не помнил, в какой это было жизни. Возможно, это ещё только должно было случиться. Чем больше границ он нарушал, тем более зыбкими они для него становились. Пронзительные крики, рвавшие ему душу, затихли, и осталась одна только боль – отчаянная, непереносимая боль, ещё более страшная в этом безмолвии.***
Клэр свернулась клубочком под одеялом и спокойно, счастливо улыбнулась. Ушибленная спина по-прежнему ныла, саднило расцарапанное левое запястье и ещё болели плечи и живот, а ноги гудели от того, что она слишком много ходила в эти три дня – но сейчас всё это казалось совсем не важным. Она была в тепле, лежала на мягком, и кожи так приятно касалась чистая пижама. Она выпила тёплого молока с овсяным печеньем. К её подушке устало прислонился серый ослик. Ещё этим утром она не могла и мечтать о том, что у неё будет так много. – Ой... Овечка! Она радостно рассмеялась, увидев мягкий белый чехол в виде пушистой овечки, который Сергей надел на грелку. – Сейчас овечка тебя согреет! – Он улыбнулся и помог ей пристроить грелку возле ноющего живота, а потом укутал её одеялом. – Всё хорошо? – Клэр благодарно кивнула, и он ласково погладил её по голове. – Если что-нибудь будет нужно, или станет вдруг страшно, нажми вот здесь, хорошо? – Сергей показал небольшую тёмно-красную кнопку у изголовья кровати, от которой тянулись по стене тонкие проводки. – Моя комната недалеко, но зачем кричать, если можно провести звонок? – Спасибо, – тихо проронила Клэр. Она не знала слов, которые могли бы рассказать, как много для неё значило всё то, что он для неё делал. Она не понимала, почему, и думала только, что прежде не могла и представить, что такое вообще возможно. То есть... возможно, конечно. Но не для неё. – Я просто хочу, чтобы ты знала, что я всегда буду рядом. Она ведь ещё не знала о других жизнях. Тех, в которых он не мог. – Побудь со мной, пожалуйста, ещё немножко, – тихонько попросила Клэр и, робко потянувшись к его руке, сжала его пальцы. – Тебе страшно засыпать? – Да. Кажется, что я засну здесь, а проснусь... там. На старом матрасе, из которого торчат пружины. Прикованная наручниками к спинке кровати. С искалеченным телом, изодранной в клочья душой. – Я буду рядом. Его голос дрогнул, но в родной мягкой сини его глаз она видела, что это так, что это не может быть никак иначе. Она чувствовала, как он гладит её руку, когда засыпала, окружённая теплом и мягким жёлтым светом. Гром прокатывался гулкими раскатами над самой крышей, и тёмное небо осыпалось острыми осколками на припавшие к земле дома. Где-то далеко и немыслимо близко создавались и рушились миры. Клэр снилась полная золотого солнечного света бездна и синяя птица, своими мягкими тёплыми крыльями обнимавшая её.
