4. Мотыльки
2 июля 2022 г., 22:36
Наша жизнь – как фонарика узкий свет. А от лучика влево и вправо – Темнота: миллионы безмолвных лет... Всё, что было до нас и придёт вослед, Увидать не дано нам, право.
Хорошо б лет на тысячу растянуть Время каждого поколенья, Вот тогда получился бы путь как путь, А не наше одно мгновенье!
Но судьба усмехнулась бы: – Для чего Вы мечтами себя тревожите, Если даже мгновенья-то одного Часто толком прожить не можете!
Эдуард Асадов
***
– Отдай! Пожалуйста, отдай! Сергей в последний момент успел спрятать тоненькую тетрадь между диванными подушками. Клэр потянулась выхватить её и оттуда, но он мягко обхватил её за плечи и усадил обратно на диван. – А что ты хочешь с ней сделать? – Порвать! – Зачем? – Там... гадость! Раскрасневшаяся Клэр смотрела на него со злостью и отчаянием в глазах и так сильно сжимала в кулаке ручку, что Сергей всерьёз опасался за её судьбу. Из груди его рвался тяжкий вздох, но он сдержался, потому что понимал, что не сможет объяснить Клэр, что во вздохе этом – разочарование не в ней, а в нём самом. – Знаешь, помимо всего прочего, мне бы хотелось научить тебя уважать труд, – спокойно и тихо проговорил Сергей, зная, что это заставит Клэр прислушаться и отвлечься. – Я уважаю твой труд, – дрогнувшим голосом отозвалась она. – Ты такую безмозглую дуру стараешься научить... – Не могу согласиться с твоей характеристикой, но рад, что ты ценишь мои усилия. Только мне бы хотелось, чтобы ты уважала и свой труд тоже. – Какой труд? Это? – Клэр яростно ткнула ручкой в сторону спрятанной между подушками тетради. – Да там моего «труда» не видно под твоими исправлениями! – Это неправда, – мягко и терпеливо возразил Сергей. – К тому же, я не ставлю тебе оценки. – Ты просто мне не говоришь! Клэр отвернулась и обхватила себя руками. Ему очень хотелось просто обнять её, но он чувствовал, что сейчас этого будет мало. Это только поначалу ему казалось, что с ней может быть вот так – «просто». – Даю слово офицера, что не оцениваю тебя и ни с кем не сравниваю. Теперь веришь? – Верю, – хмуро отозвалась Клэр. Не поверить «слову офицера» она не могла, тем более, что Сергей не разбрасывался им по любому поводу. – И всё равно там столько ошибок! Слово «ошибка» она всегда произносила так, словно это было что-то огромное, ужасное и непоправимое – неважно, сколько велика была эта ошибка в действительности. Неправильная буква, «не та» кнопка. Дверь, которую она потянула вместо того, чтобы толкнуть. Капнувший на скатерть сироп. Что угодно, забытое по рассеянности. Всё приводило её в ужас. Сергей знал – не по своему опыту, а из книг, – что взятые в семью сироты часто до последнего не признают своих ошибок, потому что уверены, что иначе их перестанут любить и вернут, как бракованный товар. С Клэр было наоборот: она готова была увидеть ошибку даже там, где Сергей её ни за что бы не заметил, и тут же начинала каяться, словно великая грешница пред лицом праведного судьи. – Сколько? – Чего? – Ошибок. Я же знаю, что ты считала. Он всегда делал исправления зелёной ручкой, не красной, и говорил, что хочет только помочь ей научиться, и что дело совсем не в том, что она должна соответствовать каким-то «стандартам». Клэр иногда невнятно поминала заваленные экзамены и плохие оценки в начальной школе, а чаще – просто молчала, покаянно опустив голову. – Двадцать, – хмуро буркнула Клэр. – Понятно. А сколько слов ты выучила за эти десять дней? Она удивлённо взглянула на него и пожала плечами. – Не знаю. – А я знаю. Двадцать шесть. – Это мало. – Мало – в сравнении с чем? К тому же, десять дней назад ты не знала даже алфавита! И у нас что, какое-то соревнование? Если да, то соревнуешься ты только с самой собой. – Но ошибки... – Знаешь, кто никогда не совершает ошибок? Тот, кто вообще ничего не делает. Разумеется, ошибка – ошибке рознь, но вот эти твои «страшные-ужасные» значат только, что ты учишься чему-то новому. Сложному. И, надеюсь, всё ещё тебе интересному. – И что мне с ними делать? – Признать, исправить, сделать выводы и двигаться дальше. – Ну, допустим, я признаю. И исправлю. А какие выводы? Что я д... – Я буду очень тебе признателен, если ты больше не будешь называть себя этим словом. Сергей проговорил это твёрдо, но очень спокойно, а Клэр всё равно так сжалась, точно он только что накричал на неё. – Тогда я не знаю... – тихо проговорила она. – Подумаешь над этим, когда их исправишь. Не нужно спешить. И ещё... – Ещё? Встрепенувшись, точно застигнутый внезапным дождём воробей, Клэр испуганно взглянула на него. – Я только хотел сказать, что для того, чтобы справиться со своими слабыми сторонами, нужно опираться на сильные. – А если их нет? Ну... сильных. – Есть, Клэр. Даже если пока ты их не замечаешь. Для начала постарайся чуть больше ценить собственные успехи. Ведь именно они останутся, когда ошибки уйдут. – Я... я подумаю об этом. Спасибо, – дрогнувшим голосом проговорила Клэр и бросила на него нерешительный взгляд. – Можно мне теперь взять тетрадку? Я не буду ничего рвать. Взяв тетрадь и прижав её к груди, Клэр поднялась с дивана. Пошла к себе, но остановилась в дверях и нерешительно спросила: – И мне можно будет вечером погулять с тобой? – Конечно, – улыбнулся Сергей, делая вид, что не понял смысла, который она вложила в свой вопрос. – Смотри, как распогодилось! По-осеннему чуть рассеянный солнечный свет и правда заливал гостиную, хотя ещё утром небо за окном упрямо хмурилась. Совсем как Клэр сейчас – безо всяких причин ожидающая, что её вдруг решит наказать тот, кто никогда ничего подобного сделать и не пытался. – Никогда не думал о том, чтобы переквалифицироваться в психотерапевты? Виталий возник в соседнем кресле, как только за Клэр закрылась дверь. – Не смешно, – вполголоса ответил Сергей. – А я и не смеюсь. Я совершенно серьёзен! Как называется та книга, которую ты читаешь перед сном?.. – Насколько я помню, мы договорились насчёт личных границ. Моя комната... – В тот раз ты сам меня позвал! – Не помню такого. – Ну... неосознанно. Ты подумал, что моя способность читать мысли могла бы помочь тебе наладить отношения с Клэр, а потом тебе стало стыдно. Я это понял, потому и не стал появляться... до конца. – То есть, мысли мои ты читать всё-таки можешь? – Ой, не начинай! Ну сколько раз повторять? Только те, которые ты – осознанно или неосознанно – обращаешь ко мне! – Допустим. А Клэр? Что насчёт её личных границ? – Подростки очень громко думают, – вздохнул Виталий. – Трудно не услышать, даже когда не подслушиваешь. Если тебе недостаточно того, что я не приближаюсь к ней, когда она одна, то я могу, конечно, вовсе не появляться в доме, только... – Нет-нет, я... В общем, мне спокойнее, когда ты... рядом... здесь, – с трудом подбирая слова, возразил Сергей. С таким же трудом он в своё время пытался постичь сущность того, чем стал Виталий Сорокин, но не слишком в этом преуспел. – Я рад, что ты ценишь мои усилия, – важно кивнул тот, повторяя фразу Сергея, и с улыбкой исчез. Сергей не знал, ушёл ли он совсем или просто стал невидимым: иногда он смутно ощущал присутствие Виталия, даже не видя его, а иногда – нет. Всё это плохо поддавалось контролю и пониманию, но они шли по тонкому льду, и всё их спасение было в быстроте. Сквозь приоткрытую дверь было видно, как Клэр сидит над учебником, обхватив голову руками и взъерошив отливавшие на солнце золотисто-рыжим волосы. Хотелось войти, но Сергей снова сдержался и вместо этого прошёл к себе. Взял с полки книгу – ту самую, про которую спрашивал Виталий, – и положил на стол. Оперся на его край и хмуро уставился на обложку. В этот мир книга прибыла вместе с ним: он не прятал её, но на всякий случай соскоблил лезвием год выпуска. Она была про воспитание детей-сирот, и написали её много позже того времени, когда Сергей сам воспитывал приёмную дочь. Он и тогда, ещё в советское время, перечитал всё, что смог найти об этом, но теперь ему хотелось подготовиться лучше, потому что... Потому что Клэр была другой. Саша едва помнила своих родителей, но важно было то, что первый, самый важный, год она провела с ними, окружённая заботой и любовью. У Клэр был всего один день. В конце второго она уже оказалась в приюте – отделённом от обычного мира месте, где она была не единственной, любимой и долгожданной, а просто ещё одним никому не нужным ребёнком. «Травма привязанности» – так это называли в книге. Самая важная, жизненно необходимая привязанность просто не успела сформироваться, и это, увы, почти невозможно было исправить. Мария... Ах, Мария! Встреться они, Сергей не смог бы подобрать слов, чтобы рассказать, как благодарен он ей за то, что она сделала для Клэр! Пусть больше привязанности было именно со стороны девочки, она хотя бы раз в жизни почувствовала, каково это – когда тебя выделяют, когда ты особенная, а не просто ещё одна. Она обнимала Клэр, брала её на руки – делала то, без чего многие дети просто умирали. Она выходила Клэр, когда та тяжело заболела, узнав о том, как умерли её родители. Она показала ей, что мир может быть интересным, что это так здорово – его узнавать, и что в мире этом есть люди, которым не всё равно. Которым даже она, маленькая Клэр, может быть небезразлична. Потом Мария узнала, что ждёт ребёнка, и ушла – «по состоянию здоровья». Да, ещё одна «травма привязанности» для бедной Клэр. Ей подарили немного заботы и тепла, а потом оставили, предпочли ей другого ребёнка, ещё не родившегося – так она это поняла, – и те крохи доверия к миру, которые зародила в ней эта привязанность, почти исчезли. Но что-то осталось. То, благодаря чему и теперь ещё была надежда. Клэр действительно хотела учиться – и уже одно это было почти что чудом. За свою короткую жизнь она не раз испытала на себе, каким холодным и жестоким может быть мир, но, благодаря Марии и её теплу, он, этот мир, всё ещё был ей интересен. Да, она отставала в учёбе – из-за стеснительности, замкнутости, из-за того, что сама себя считала изгоем. Из-за того, наконец, что, лишённая настоящей поддержки, она не имела и сил для того, чтобы преодолевать неизбежные сложности. Сергей всей душой хотел дать ей эту поддержку: никогда не корил за ошибки, а только помогал их исправлять; никогда не настаивал на том, чтобы она сделала именно это, а не то. И всё равно она до дрожи боялась ошибиться. Разочаровать. Снова оказаться брошенной. – Попробуй сделать вот это, – сказал он ей как-то, когда они заканчивали свой «урок». – Почему ты всегда говоришь «попробуй»? – удручённо спросила Клэр. – Не веришь, что у меня может получиться? Сергей не сразу нашёлся с ответом, поражённый тем, насколько иначе она воспринимала его слова. Он не хотел давить на неё, а она решила, что он считает её... Ну, вот тем самым, о чём он просил её не говорить. Он попытался объяснить ей это, но почувствовал, что она не понимает. Или просто не верит. Он и сам знал, что все слова, заверения и обещания тут – пустое. Даже «слово офицера», наверное, не помогло бы. Ребёнку, верящему, что его бросили – даже если это не так, – почти невозможно поверить, что это не повторится снова. А если начать убеждать – он только замкнётся. Клэр замыкалась. И это пугало его больше всего. Очарование первых дней, проведённых вместе, постепенно растворилось в привычных буднях. Клэр, на какое-то время уверовавшая, что попала в сказку, ощутила, что вокруг неё, в общем-то, всё тот же мир, в котором обретается ещё много тварей, подобных тем, чьей жертвой она не стала. Да, Сергей обещал её защищать. Да, она верила ему. Себе – нет. И оттого, что она не верила себе и в себя, она так боялась ошибиться. Ещё она боялась показаться навязчивой. И невнимательной. Слишком замкнутой. Слишком разговорчивой. Слишком слабой, нерешительной, невнимательной. Она чувствовала, что Сергей не имеет в виду ничего подобного, но почти каждый его вопрос воспринимала как экзамен. Что она хочет на завтрак? А какой ответ – правильный? А можно хотя бы подсказку? И как это она только так легко себя чувствовала в первый день? Не боялась ошибиться, сделать что-то не так. И такими странными ей стали казаться все те вещи, что были в её комнате и так восхитили её поначалу. Как это вообще – «её»? Разве бывает так, что вещь – только твоя, и никто не может просто её забрать? Ей нравились эти вещи, и она не хотела их потерять – хотя это, конечно, не шло ни в какое сравнение со страхом потерять человека, который почему-то решил, что она может быть особенной, единственной, не такой, как другие. Она пыталась угадать, чего он от неё ждёт. Не разочаровать. Оправдать ожидания. Он говорил, что она свободна делать всё, что пожелает, но она не понимала, что такое это «всё». Весь опыт свободы, который она получила после побега, свёлся к комнате с заколоченными окнами, где её едва не изнасиловали три твари, и теперь ей хотелось, чтобы снова, как это было в приюте, ей говорили, когда и что нужно делать – словно именно существование какого-то строгого распорядка и гарантировало ей безопасность. После долгих уговоров Сергей составил для неё расписание уроков и даже внёс в него «свободное время», но, когда Клэр попросила его написать, чем ей в это свободное время заниматься, только очень странно на неё посмотрел и сказал, что это она должна решать сама. Решать Клэр боялась тоже. И не понимала теперь, как она сделала это всё: сбежала, приехала в огромный город и даже пыталась найти работу. Это просто не укладывалось у неё в голове, и в какой-то момент она настолько уверилась, что сама она не могла этого сделать, что снова подумала о «наследственности» и сумасшедшем отце. Сергей, однако, сказал, что «наследственности» у неё нет, и потому ему она ничего об этом говорить не стала. Но то, насколько плохо она понимала саму себя, стало вдруг её пугать. И это – тоже. Сергей же все эти дни и в самом деле ощущал себя психотерапевтом на полставки – причём таким, который всей душой хочет помочь, но чувствует, что далёк от успеха. Всего один раз ему показалось, что прогресс всё-таки есть: это было в тот день, когда Клэр подошла к нему и спросила, правда ли она может попросить то, чего ей очень хочется, даже если это не «предмет первой необходимости». Спросила так трогательно-серьёзно, что он обнял её и заверил, что, конечно, может. Тогда она раскрыла журнал – для подростков, она страшно смущалась, когда Сергей предложил взять его в магазине, там ведь «всякие глупости про свидания и поцелуи», – и показала рекламу на развороте. Сергей искренне считал, что нет ничего страшного в том, чтобы в четырнадцать лет думать не только об учёбе и будущем, но и о свиданиях с поцелуями – равно как и в том, чтобы хотеть вот этот хорошенький рюкзачок. Но Клэр снова принялась смущаться и оправдываться за то, что ей нравится вот этот, – о, ужас! – сиреневый, с маленькими синими птичками. В какой-то момент Сергею показалось, что она вот-вот встанет перед ним на колени и примется просить прощения за то, что вообще об этом заговорила, и он на всякий случай усадил её на соседний стул. Рюкзачок должен был приехать завтра, и Сергей с нетерпением этого ждал: тогда можно будет избавиться от неприятного чувства, будто Клэр только и ждёт, что за очередную ошибку он покарает её, лишив подарка. «Дети, с рождения находящиеся в приюте, не умеют формировать эмоционально значимые связи». Сергей захлопнул книгу, которую и правда читал почти каждый вечер. Почему всё... так? Ему ведь казалось, что это будет проще – проще, чем с Клэр, пережившей весь ужас совершённого над ней насилия. А выходило... иначе. То, что она никогда не знала безусловной материнской любви, лишало её не только доверия к миру, но и осознания своего неотъемлемого права в нём существовать.***
Погулять в тот вечер им так и не удалось: после шести зарядил холодный осенний дождик, а вслед за этим поднялся ветер, протяжно завывавший в трубах и норовивший пробраться в каждую щель. Сергей спросил Клэр, чем она бы хотела заняться, но она ответила, что не знает. Она и правда не знала. Иногда ей даже казалось, что она и вовсе ничего не хотела, и это было так странно – ведь теперь у неё было так много, – что она не решалась об этом сказать. Тогда Сергей сразу поймёт, какая она неблагодарная... дрянь. Она боялась многих вещей, но потерять его расположение – больше всего. Если в первый день она верила в него, как в нечто непоколебимое, то после собственная тревожность не позволяла ей такой роскоши. Может, ей даже стало тяжелее оттого, что было, что – кого – терять. Ночь для Сергея выдалась такой же невыносимой, как и все предыдущие: во сне он видел, как бесконечно далеко и непереносимо близко мучают Клэр. Чаще всего это было что-то смутное, неоформившееся, переполненное дикой болью, унижением, отвращением, отчаянием и ужасом, но иногда он видел. Как будто бы наблюдал со стороны, не имея ни малейшей возможности помочь. Тогда, кляня себя за преступное малодушие, он почти неосознанно звал на помощь Виталия, и тот помогал ему вырваться из липкой паутины ночных мучений. Тогда Сергей понимал, что это, в общем-то, и не совсем сон. Скорее, возможность заглянуть в другой мир – мучительная, выматывающая. Он подолгу сидел на краю постели и повторял, что он вовсе не хочет бросать ту, другую, Клэр, но он должен быть сильным ради этой, спавшей под одной с ним крышей. Виталий говорил, что он, конечно, прав. В голосе его была боль. После завтрака Сергей отправился за покупками и на почту – забрать приехавший со склада рюкзачок. Он спросил, хочет ли Клэр поехать с ним, и она снова ответила, что не знает. По потухшему её взгляду он понял, что не хочет, и спрашивать снова не стал. В эти почти что две недели Клэр охотно выезжала только в раскинувшийся к западу от их пригорода лес; всего два раза он уговорил её выйти в магазин, чтобы самой выбрать мороженое. Она страшно смущалась, если кто-нибудь случайно бросал на неё взгляд, и потихоньку просматривала ценники, чтобы случайно не выбрать дорогое. Домой он вернулся уже после полудня; стоило ему достать из кармана ключи, как рядом, на крыльце, появился Виталий. – Это Клэр. – Что Клэр? Сергей настороженно взглянул на него. Клэр боялась не только выходить из дома, но и оставаться там одна – увы, одно из двух однажды неизбежно наступало. Но до сих пор она мужественно переносила вынужденное одиночество, и Сергей видел искреннее облегчение в её глазах, когда она встречала его в дверях. Что же вдруг... – Она что-то сделала и теперь ужасно боится. – Что сделала? – Сергей поставил мешавший пакет на крыльцо и прислонил его к коробке с рюкзаком. Вставил ключ в замок и снова взглянул на Виталия. – Что? – Не знаю, – пожал тот плечами. – У неё... мысли путаются от страха. Кажется, она... Да... Она заходила в твою комнату. Сергей безотчётно втащил внутрь вещи: мысли его были далеко. Захлопнул дверь, огляделся по сторонам. Никого. Сорокин указал кивком на дверь в комнату Клэр. Она сидела на полу между столом и книжным шкафом, обняв колени и сжавшись. Она прятала лицо и не взглянула на Сергея, даже когда он опустился перед ней. – Родная, что случилось? От тепла и тревоги в его голосе ей только ещё сильнее захотелось плакать. – Ты... – Сергей взглянул через плечо на Виталия и с усилием продолжил: – Ты заходила в мою комнату? – Да, – сдавленно ответила Клэр, ещё крепче обняв колени. – И ты увидела там что-то, что тебя напугало? – Н... нет. – Тогда почему ты плачешь? Не удержавшись, он чуть отодвинулся от неё, когда она подняла вдруг на него глаза. Такие они были... пустые. Страшные. Точно что-то выпило из неё жизнь. – Я испортила твою вещь, – надтреснутым, не своим, безжизненным голосом проговорила Клэр. – Какую... вещь? – спросил Сергей, запоздало поняв, что напряжение в его голосе она могла принять за приговор себе. – Я не знаю, что это такое. Я хотела только посмотреть, а на улице вдруг кто-то закричал, и я испугалась и уронила... это. Прибор для перемещения Сергей спрятал в тайнике, сделанном по всем правилам ещё в первый его день в этом доме – так что найти его Клэр никак не могла. Остальное... Ну, без остального он, в крайнем случае, обойдётся. К тому же, что бы это ни было, оно совершенно точно не стоило того страдания, что плескалось в её глазах. – Ну что ты, маленькая... – Сергей ласково погладил её по плечу, но она только ещё больше сжалась, точно хотела исчезнуть вовсе. Или хотя бы провалиться сквозь пол. – Пойдём, посмотрим, что там такое. Вдруг всё не так уж страшно? Он помог ей подняться, взял за руку и потянул за собой, но Клэр не двинулась с места. Всхлипнула и неловко вытерла тыльной стороной руки катившиеся из глаз слёзы. – Мне н... нельзя. «Да что уж теперь», – вздохнул про себя Сергей, но вслух этого, конечно, не сказал. Сказал другое: – Сейчас можно. Пойдём, Клэр. Снова покаянно опустив голову, она поплелась следом за ним. Остановилась на пороге его комнаты и вцепилась в косяк. Сергей отпустил её руку. – Где? – Там. Дрожащей рукой Клэр указала на стол, где среди разложенных аккуратными стопками газет и книг лежал забытый Сергеем планшет. Остаться без него было бы, конечно, обидно и печально, и на лице его, видимо, проскользнуло на мгновение выражение, по которому Клэр это поняла: судорожно вздохнув, она обхватила себя руками и согнулась. – Просто трещина на экране. Внутри всё цело. – Виталий провёл рукой над планшетом, а потом кивнул в сторону Клэр. – Скажи ей скорее. – Клэр, милая, это просто трещина! – поспешно заверил её Сергей. Осторожно взял за плечи, всё-таки провёл в комнату и усадил на край кровати. – Ничего не испортилось и не сломалось! – Как это? Если трещина – значит, сломалось. – Нет. Просто... поверь. Ничего страшного не случилось! Какое-то время Клэр молчала, тяжело, надрывно дыша и низко опустив голову. Потом глухо спросила: – Можно, я возьму с собой ослика? – Куда возьмёшь? – Ты ведь вернёшь меня в приют? Запнувшись, Клэр замолчала. Молчал Виталий, стоявший у окна. Сергей осторожно взял её дрожащую руку. – Я понимаю, почему ты задала мне этот вопрос в тот день, когда мы с тобой встретились. Но мне хотелось бы надеяться, что за то время, которое мы провели вместе, я не сказал и не сделал ничего такого, чтобы ты почувствовала, будто я отношусь к тебе, как... к вещи, которую можно вернуть. Или бросить, если она станет бесполезной. Это не так? – Так... то есть, не так... Я запуталась, – горько всхлипнула Клэр, но руки не отняла. – Ты думаешь, что какая-то вещь для меня может быть важнее тебя? Клэр беспомощно взглянула на него, словно надеясь прочитать в его глазах правильный ответ. – Прости меня, пожалуйста! – выдохнула она, так и не ответив. – Я знаю, что я неблагодарная дрянь, я что угодно сделаю, чтобы ты меня простил, только не прогоняй меня! Пожалуйста, пожалуйста, не прогоняй!.. Она горько расплакалась, закрыв лицо руками. Сергей осторожно обнял её за плечи, привлёк к себе, и в глазах его было непонимание, почти изумление – ну что же, что же он такого сделал, чтобы она вот так думала о нём? Чтобы считала его способным прогнать, предать и бросить? – Ты ведь читал о таком, – указал Виталий на лежавшую поверх газет книгу. – И нет, у тебя просто всё написано на лице. Однажды брошенный всегда страшится нового предательства. А ребёнок, чьи родители умерли, всегда чувствует, что его бросили. Просто это так, и в этом нет его вины. Ему казалось, что он понял это ещё много лет назад, с маленькой Сашей. Оказалось – нет, лишь показалось. И даже теперь, понимая, он всё равно чувствовал себя виноватым. – Клэр, пожалуйста, послушай... Посмотри на меня... Горько всхлипывая, она подняла заплаканное лицо, но в глаза ему смогла взглянуть лишь на мгновение. – Я понимаю, что после всего, через что ты прошла, тебе непросто поверить словам и обещаниям, – мягко проговорил Сергей. – Я понимаю, что моё молчание тебя тревожит. Я действительно о многом молчу... О том, что важно для тебя. Я не знаю, как об этом рассказать – и это моя вина и моя ответственность. Я понимаю, что о многом тебя прошу... Ты сможешь потерпеть ещё немного? – До п-первого снега? – всхлипнула Клэр. – Я постараюсь сделать это как можно скорее, – пообещал Сергей. – Да... вот я опять прошу поверить моим словам. Но есть ведь не только они. Есть ещё и то, что я делаю. Видишь, я не виню и не гоню тебя. Я не думаю и не говорю о тебе плохо. Ты так же дорога мне, как и всегда. – Всегда? – от удивления Клэр даже перестала плакать. Сергей помедлил, надеясь тут же придумать какое-то разумное объяснение сорвавшемуся с его губ слову, а потом просто сказал: – Всегда. Клэр закусила губу и снова опустила голову. – Я дала слово и не сдержала его. Предала д... доверие. Ты теперь никогда не станешь мне верить? – Да, ты совершила ошибку, – согласился Сергей. – Как совершал я, как совершали все когда-либо жившие люди. Не всякая ошибка – преступление. А что делать с ошибкой? – Признать, исправить, сделать выводы, – послушно, точно повторяя выученный урок, ответила Клэр. – Это ты уже сделала, так ведь? А что ещё? – Ну... жить дальше, – чуть пожала плечами Клэр. – Я не очень понимаю, как это. – Предлагаю пойти посмотреть твой рюкзачок! Сергей улыбнулся, а Клэр снова поникла. – Я подарков не заслужила... вот. Она так тяжко вздохнула, что он не удержался и погладил её по голове. – Скажи, пожалуйста: кто я для тебя? Едва заметно вздрогнув, Клэр вскинула на него глаза. Растерянно моргнула, пытаясь подобрать хоть одно подходящее слово. Одно и правда нашлось – хотя оно едва ли вмещало в себя всё то, едва осознаваемое, что думала и чувствовала она в эти странные дни. – Друг... – Вот видишь: не воспитатель! Друзья делают друг другу подарки просто потому, что хотят порадовать, а вовсе не для того, чтобы показать, что кто-то что-то заслужил. Конечно, бывают и подарки в знак благодарности – но это ведь тоже не про «заслужить». Пойдём? Вытерев рукавом последние слёзы, Клэр кивнула. Она так и не решилась спросить, что за «вещь» она едва не сломала, и ещё зачем Сергею столько газет. Она чувствовала, что с шеи её словно сняли неподъёмный камень, что её увели прочь от омута, в который она была готова броситься сама, раздавленная непосильной ношей вины. Сиреневый с синими птичками рюкзачок отвлёк и развлёк Клэр: внимательно всё разглядев и проверив все «молнии» и замочки, она решила удостовериться, войдёт ли в него всё то, что она брала с собой на их загородные прогулки. Убедившись, что это так, она снова принялась рассыпаться в благодарностях, от которых Сергею становилось уже неловко, и спросила, когда они отправятся в лес в следующий раз. – Может, завтра? – предложил он с улыбкой. Клэр радостно порхнула к висевшему на стене календарю. – Ой, а тут какая-то пометка... У тебя завтра дела, да? Сергей подошёл к ней, сразу погрустневшей, и обнял её за плечи. – Дай-ка я посм... Он запнулся, замолчал на полуслове, глядя на чёрные цифры. Четырнадцатое октября. Последний день. Канун последней, самой страшной, ночи. – Это... ничего, – с трудом проговорил Сергей, вымученно улыбнувшись. – Мы сможем погулять после обеда. Взгляд её показался ему чуточку недоверчивым, но он даже в мыслях не мог её осудить. Она прошла через ужас, потом едва не пережила ужас ещё больший, и вдруг появился он – так много знающий о ней и так о многом молчащий. Так странно себя порой ведущий. Может быть, когда та ночь останется позади... Когда Клэр собиралась ложиться, Сергей спросил, не бывало ли у неё такого, что она вдруг ощущала острый приступ непонятно откуда взявшейся боли. Она удивилась и сказала, что нет. Ей даже кошмары не снились ни разу за эти дни. Тогда Сергей облегчённо улыбнулся и сказал, что это очень хорошо. Просто замечательно. Он укрыл её, поцеловал тёплую макушку, пожелал спокойной ночи и вышел из комнаты, притворив за собой дверь – так, чтобы осталась щёлочка, через которую лился мягкий жёлтый свет лампы.***
Выспаться Сергею не удалось и в эту ночь: за последние две недели он вовсе забыл, что это такое. А если в мыслях и мелькало мимолётно сожаление об этом, то вслед за ним тут же появлялся жгучий, невыносимый стыд, а с ним – и вина. Как он может думать о таком, когда ему не под силу хоть чуточку облегчить мучения Клэр! Она там совсем одна, ей больно и страшно, и на исходе этого дня она попытается лишить себя жизни, чтобы только это закончилось, и... Мысли путались, кружились, и кружилась голова. После завтрака Клэр сказала, что ей очень нужно сходить в аптеку, и это отвлекло Сергея хотя бы на четверть часа. Он стал выспрашивать, что у неё болит; она отвечала уклончиво и, лишь когда поняла, что он не отстанет, призналась, что это «женское». Сил на то, чтобы прямо сейчас попробовать объяснить, что ей вовсе не нужно этого стесняться, у Сергея не было, и он только сказал, что понимает. Спросил, уверена ли она, что хочет пойти одна: аптека была на соседней улице, но без него Клэр не выходила даже за калитку. Она сказала, что не уверена в том, что «хочет», но так «нужно», чтобы хотя бы попытаться быть «нормальной». Увидев непонимание в глазах Сергея, она объяснила, что это как «в тот, первый, день», когда у неё почти получилось. Сергей не стал её отговаривать, боясь, что она снова поймёт его не так: после всего, что он прочитал, впору было радоваться любой её попытке проявить самостоятельность, а не вселять сомнения в том, что ей такое по плечу. Тревожиться за неё он, конечно, начал, ещё когда она отпирала калитку, а уж зазвонивший вдруг телефон и вовсе показался ему одной труб ангелов Апокалипсиса. – Ты же выиграл, что ж не радуешься? – Выиграл, хотя должен был проиграть, – буркнул Сергей, пряча под курткой кобуру. – И почему это за деньгами надо ехать вот прямо сейчас? – Не знаю, – пожал плечами Виталий. – Но рискну предположить, что теперь всяких «странно» и «не так» будет всё больше с каждым днём. Это как... – Снежный ком, да. И лавина. И круги на воде. – Ты и сам большой любитель романтических аллегорий! – добродушно усмехнулся Сорокин. Искреннее удивление на лице приехавшего за внезапным выигрышем Сергея успешно пополнило запас доверия со стороны уже знавших его завсегдатаев спорт-бара. Изучив результаты скачек, которые сам он даже не смотрел, получив деньги и растерянно приняв все полагающиеся поздравления, он вышел на улицу и тут же взглянул на часы. С одной стороны, хотелось как можно скорее приехать домой и убедиться, что Клэр уже вернулась, и с ней всё хорошо. С другой... С другой стороны от него были призывно распахнуты двери кондитерской, и сквозь них рекой разливался аромат малины, которую так любила Клэр. – Похоже, у нас гости, – сообщил Виталий, стоило только Сергею вставить ключ в дверной замок. Коробка с пирожными едва не полетела на крыльцо: несмотря на несколько месяцев совместного бытия, внезапные появления Сорокина порой заставали врасплох даже, казалось бы, всегда ко всему готового Сергея. – А вот этого не надо, – прибавил Виталий, заметив, что Сергей потянулся к кобуре. – Там просто напуганная девочка. Увидев эту самую «напуганную девочку», сидевшую за кухонным столом, Сергей замер на пороге – с таким лицом, словно она восстала из мёртвых прямо у него на глазах. На вид она была ровесницей Клэр, но походила на неё только тем, что тоже была очень худенькой. Волосы у неё были длинные – светлые, золотистые в лучах осеннего солнца, а глаза – голубые-голубые, словно незабудки. Она была очень хорошенькой – и очень плохо одетой. Заштопанная на боку кофточка явно была ей велика, а застиранные джинсы, похоже, уже разменяли второй десяток. – Добрый день, – вежливо поздоровалась она, настороженно глядя на Сергея. – Это... это Лили, – объяснила подбежавшая к нему Клэр, словно это могло что-то для него прояснить. – Ей... Понимаешь, ей очень нужна помощь! – Помощь? – растерянно переспросил Сергей. – Да! Это всё её... – Простите, пожалуйста, я лучше пойду. Отодвинув от себя тарелку с куском пирога, Лили встала из-за стола и попыталась бочком пробраться к двери, но Клэр тут же кинулась к ней и схватила за руку. Потом бросила на Сергея умоляющий взгляд. – Нет, что ты... Это ты прости... Лили, – сбивчиво проговорил он. – Я немного... Вы пока поешьте, а я... Вот вам пирожные... к чаю. Поставив на стол коробку из кондитерской, Сергей поспешно вышел из кухни, краем глаза заметив, как Клэр настойчиво тянет упиравшуюся Лили обратно к столу. Закрыв за собой дверь своей комнаты, он сразу вытащил из запертого ящика спрятанный от греха подальше планшет и включил его. Полминуты спустя с разделённого надвое трещиной экрана на него смотрело чёрно-белое лицо Лили Уиллоу. «Последняя жертва «бруклинских насильников» была найдена мёртвой 14 октября 1972 года», сухо сообщали газетные строки под её фотографией. Статью написали в декабре того же года, когда полиция выследила и арестовала всех троих. Тогда и выяснилось, что Лили продержалась в их логове всего неделю и умерла от разрыва сердца. Ещё удалось узнать, что прежде она сбежала из дома, где подвергалась систематическим домогательствам со стороны отчима и его собратьев по пристрастию к дешёвой выпивке. – Сергей... Прости, пожалуйста, я стучалась... Клэр стояла на пороге и робко смотрела на него. Потом – одно неуловимое мгновение спустя – подняла голову и распрямила плечи, и в глазах её сверкнула решимость добиться помощи и справедливости. – Ты даже не представляешь, что она мне рассказала! – Сергей представлял, но возражать не стал. – Этот... Её отчим... Он... У неё ожоги на руках, потому что он об неё сигареты тушит! – Клэр сжала руки в кулаки и даже решилась сделать шаг через порог. – И ударить может ни за что! Говорит, что она ему мешает, хотя это неправда, и бьёт! Ни за что бьёт! – Ты так говоришь, как будто, если бы было «за что», это его оправдало, – вздохнул Сергей. – Я понимаю, Клэр, я... – Он ей есть не даёт! Она только в школе может поесть, а по выходным от голода мучается! И боится даже выйти из комнаты попить, если он дома! – Ты её в аптеке встретила? – спросил Сергей, понимая, что простая просьба постараться так не волноваться будет совершенно бесполезной. Лучше попытаться отвлечь. – Нет, я... – смутилась вдруг Клэр. – Я потом ещё зашла в магазинчик, где разные шоколадки... Я знаю, что нельзя... – Откуда? – устало улыбнулся Сергей. – Я такого не говорил. – Ну... просто, – озадачилась Клэр. – Нельзя. – И там была Лили? – Да. Она насобирала монеток на улице и хотела купить булочку, но ей чуть-чуть не хватало. – Даже я сейчас заплачу, – вздохнул из угла комнаты Виталий. – Знаешь, Сергей, я даже не буду говорить, что всем не поможешь. – Вот спасибо, – буркнул тот себе под нос. И, поймав непонимающий взгляд Клэр, прибавил: – Пойдём, посмотрим, не убежала ли она ещё. Лили не убежала – да и вид у неё был такой, словно у неё уже не осталось на это сил. На Сергея она смотрела, как маленький, загнанный в угол котёнок, и винить её за это было бы просто жестоко. Он сел через стол от неё, не пытаясь приблизиться, взять за руку или посмотреть на ожоги. Говорить с детьми, прошедшими через ужас и боль – всё равно что ходить по минному полю. Одно неверное слово, прикосновение, взгляд – и они замкнутся. А это, может быть, самое страшное. Не считая, конечно, смерти. – Ты пробовала рассказать об этом в школе? – Нет. У меня была одноклассница: она рассказала... про дядю. Её маму вызвали в школу, и она сказала, что её брат не мог такого сделать, а дочь, стало быть, лжёт. Её поставили перед классом и рассказали, что она сделала. А она в тот же день бросилась под поезд. Сергей медленно выдохнул и потёр лоб. Как там говорится? Спасти мир не может никто, но можно сделать его чуть менее ужасным? Иногда ему казалось, что даже и этого – нельзя. Люди сами погубят его, справившись с этим лучше, чем какие угодно неведомые силы. – Он... он тебя... – Насиловал? Нет. – Дёрнув плечами, Лили опустила глаза на пустую тарелку. В голосе её слышались и вызов, и смертельная усталость. – У него есть знакомый, которому он должен много денег. Я слышала, как они разговаривали, поэтому знаю, что он собирается расплатиться мной. – Это... как? – непонимающе спросила сидевшая рядом Клэр. Напуганная до дрожи её словами. – Он вместо денег отдаст ему меня, – терпеливо объяснила срывающимся голосом Лили. – Но девственницы как бы «стоят» дороже, поэтому он меня «бережёт». Сажает под замок, когда его приятели приходят. Они каждый раз, правда, начинают ломиться, а я прячусь в шкафу. Они ещё такое говорят... Меня только от этого один раз просто вывернуло наизнанку. Клэр вдруг поднялась со своего табурета и осторожно обняла Лили. Потом обошла стол, подошла к Сергею, и по её бледному лицу, по горевшим лихорадочным ужасом глазам он понял, что внутри у неё происходит что-то страшное, какая-то дикая, невыносимая боль, словно это она пряталась, это к ней ломились, это ей кричали такое, от чего выворачивалось наизнанку её изувеченное тело. – Сер... Сергей... пожалуйста... – Ей била крупная дрожь, и она едва смогла поднять руки. Обхватила ладонями его лицо. – Я тебя умоляю... Я что угодно сделаю, только помоги... Так... так нельзя... – Что ещё за «что угодно»? – спросила вдруг Лили. – Если это как... – Да как ты смеешь! – вскинулась вдруг Клэр, резко повернувшись к ней. – Он не такой, он никогда... – Тише, тише, родная... – Сергей мягко обхватил её дрожащие плечи. – Лили сделали очень больно, а ты ведь знаешь, что бывает, когда так происходит, правда? Кажется, что все вокруг хотят причинить боль, даже если это совсем не так. – Но ведь нельзя так... про тебя! – Лили не знает меня так, как ты. Мы ведь не будем из-за это ссориться? – Простите, я не хотела, – понуро извинилась Лили. Клэр обессиленно осела на табурет. – Твой отчим... он сейчас дома? – спросил Сергей. Лили покачала головой. – Сколько тебе будет нужно времени, чтобы собрать вещи? – Нисколько. – В смысле? – Я уже собрала. Я хотела сбежать. Сегодня. В школу не пошла, а дождалась, пока он уйдёт, и собрала сумку. Я надеялась, что мне удастся достать немного еды в дорогу... Клэр, наверное, рассказала... про булочку. На её бледных щеках проступил болезненный румянец. – А куда ты собиралась отправиться? У тебя есть родные? – Нет. Я надеялась, что меня приютит мамина подруга, хотя бы на время. Они очень дружили, пока мама была... жива. Мы ездили к ней в гости. В Уэст-Пойнт. – А... как её зовут? – Эмили. Эмили Говард. – Как тесен мир! – задумчиво заметил прислонившийся к холодильнику Сорокин. – Ладно... понятно. – Сергей потёр занывшие виски, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в нечто такое, что можно было бы назвать планом. – Тогда не будем терять время. Поедем прямо сейчас. – А если он уже вернулся? – дрогнувшим голосом спросила Лили. – Тогда ему придётся иметь дело со мной, – пожал плечами Сергей. В этом не было бравады, только констатация факта. Вот уж кого он не опасался, так это пропившей совесть твари. – Зря. Неизвестно, чем всё обернётся, – спокойно заметил Виталий. – Нет, отговаривать не буду. Ты уже прикоснулся к этому миру. Возможно, её судьба – теперь твоя ответственность.***
Домик, в котором жила – вернее, существовала – Лили, представлял собой нечто среднее между проржавевшим трейлером и полусгнившим сараем. Снаружи трудно было предположить, что внутри скрывались целых две комнатушки, крошечная кухня и ванная. Пыльные окна слепо таращились на чахлую рощицу, вплотную подступавшую к забору. Это место было недалеко от дома Сергея и Клэр, но сам пригород здесь и кончался. Чуть дальше была железная дорога, где оборвалась жизнь той девочки, о которой им рассказала Лили. Сергей остановил машину чуть поодаль, и к дому Лили пошла одна, хотя Клэр порывалась пойти вместе с ней. Если бы её отчим увидел, что она приехала с мужчиной, он бы точно её покалечил. А может, и убил. На что ему «испорченный товар»? И разбираться бы не стал. Сергей сжимал руль, не отводя пристального и настороженного взгляда от убогого домишки, готовый в любой момент завести машину и сорваться с места. Клэр ёрзала на заднем сидении, то и дело припадая к окну. – Господи, Лили, ну что же ты так долго?! – воскликнула она, когда та наконец вышла из дверей и, боязливо оглядываясь по сторонам, почти добежала до машины. – Я ему записку оставила. Что, мол, уехала с любовником во Флориду. Надеюсь, ему будет лень проверять, – нерешительно улыбнулась Лили, спрятав сумку в багажник и забравшись на заднее сидение к Клэр. Сергей кивнул, но не улыбнулся в ответ, хотя на лице Клэр было явно написано облегчение. Что-то было... – ...не так. – Виталий появился на переднем сидении. – Серо-бурая развалюха на той стороне улицы. Поправив зеркало заднего вида, Сергей плавно надавил на «газ». – Проедемся немного на всякий случай, – коротко сообщил он. – Мало ли, кто нас заметил. Развалюха тронулась с места спустя пару мгновений. Собой она представляла небольшой фургон неопределённого – и правда, какого-то серо-бурого – цвета с грязными стёклами и вмятиной на «морде». – Это за нами, – сообщил Сергей два перекрёстка спустя. – Видела его когда-нибудь? – Вроде... да, – неуверенно ответила Лили. – Может, кто-то из его... знакомых. Я точно не знаю, на чём они приезжали, потому что он всегда меня запирал, а окна у меня выходят на задний двор. – Ясно. – Сергей вывернул руль, резко поворачивая в противоположную от их дома сторону. Здесь дома заканчивались, и вдоль дороги потянулись старые склады. – Сейчас заглохнет, – печально сообщил Виталий. Под капотом что-то хлопнуло, и мотор заглох. Фургон лихо объехал их слева и остановился, блокируя водительскую дверь. Сергей выхватил из кобуры пистолет, но возле опущенного окна уже стоял мужчина средних лет в поношенной одежде и целился в голову замершей от страха Клэр. – Лучше положи. Знаешь, как трудно отскребать мозги от обивки? Сергей осторожно опустил пистолет на приборную панель. – Дверцы. Разблокируй. Шевелись! – Шестеро. Не взглянув на Виталия, Сергей нажал на кнопку. Задняя дверца тут же распахнулась; мужчина вцепился в волосы Клэр и выволок её наружу. – Давай, красотка, вылезай! Ты же не хочешь, чтобы твоей подружке было больно? – Делай, что они говорят, – тихо велел Сергей. Лили, не проронив ни звука, выбралась из машины. Её тоже схватили – кто-то другой, – но уже не так грубо. Видно было, что боялись «попортить». – А тебе что, особое приглашение нужно? Отстегнув ремень безопасности, Сергей через пассажирское сидение выбрался из машины. Сразу окинул взглядом всё, что можно было увидеть, не поворачивая головы: пустая улица, склады, к забору подступают деревья. Пахло сырым деревом и мокрой после вчерашнего дождя землёй. И... да, всё верно – шестеро. Помятые, безликие – не люди, твари, звери. Их заставили войти внутрь: здесь тоже пахло сыростью и ещё пылью. Под потолком мигала единственная висевшая на проводе лампочка. Склад был больше похож на заброшенный амбар: в заднем помещении даже были видны тюки полусгнившего сена. – Вот ты какая... – тошнотворно-сладко протянул один из «безликих», подходя к Лили и, не теряя времени, принялся гладить и щупать. – Так и знал, что он что-то стоящее прячет... Уж так старался! Точно, из... этих, собратьев по бутылке. А этот, видимо, главный. Или, по крайней мере, создатель плана похищения. Вот, что ждало Лили, когда она вернулась бы домой за своими вещами. – А это что? – отлипнув от Лили, он подошёл к Клэр и смерил её взглядом. – Девчонка хоть? А то и не поймёшь... Сергей видел, как в глазах Клэр заблестели слёзы. Она отчаянно попыталась вырваться, но её держали крепко. Только Сергея никто не пытался держать: поняли уже, что он ничего не сделает, боясь навредить девочкам. Напрасно. – Ну, кому? – «Главный» огляделся по сторонам, но никто из его подельников, жадно облизывавшихся на Лили, этим предложением не заинтересовался. – Тогда ты. Сергей не сразу понял, что именно в него он ткнул пальцем. – Сам видишь, никому твоя уродка даром не сдалась. Та-то, вон, какая красоточка! Так что выбирай: или я просто выпущу ей кишки, или ты покажешь, что сам делаешь с ней. Занятно выйдет, а? Остальные пятеро согласно загоготали. – Терпи. Нельзя, чтобы она увидела. Виталий появился рядом с Клэр, и только это, пожалуй, и помогло Сергею медленно выдохнуть и кивнуть. Сзади кто-то одобрительно захлопал. В горле застрял колючий холодный комок, и Сергей не узнал свой голос, когда, подойдя к Клэр и крепко взяв её за плечо, он сказал: – Пойдём. Она сделала несколько шагов, не отводя от него полного ужаса и непонимания взгляда. Потом споткнулась, едва не упала, но он удержал её на ногах. – Сюда пожалуйте, – любезно пригласил их один из безликих двуногих зверей. – На ложе, так сказать. «Ложем» был тот самый тюк полусгнившей соломы, небрежно прикрытый наполовину сползшим серым брезентом. Свет единственной лампочки сюда почти не доходил, и только узкий луч осеннего солнца проникал внутрь сквозь рассохшиеся доски почти у самого потолка. – Ты... ты что... Не надо... пожалуйста, не надо! Ослабшая от охватившего её ужаса Клэр едва смогла пошевелиться, хотя явно хотела попытаться вырваться из его мёртвой хватки. – Ложись. – Нет... не надо, пожалуйста! – Я сказал: ложись. Она едва могла различить в полумраке его лицо и оттого скорее почувствовала, чем поняла, как потемнели вдруг его глаза. Стали словно... не его. И не его был этот холодный и страшный голос. Ноги у неё подогнулись, и она рухнула на соломенный тюк. Так и не отпустивший плечо Клэр Сергей одним движением перевернул её лицом вниз. Она сжалась и закрыла лицо руками. На мгновение ему показалось, что сейчас она просто умрёт – как Лили, от разрыва сердца. – Не открывай глаза, пока я не скажу, – прошептал он, низко склонившись над ней. – А можно без прелюдий? – недовольно поинтересовался кто-то из полумрака. – Можно, – согласился Сергей, поднявшись и скинув куртку.***
Притомившийся ждать начала представления самопровозглашённый главарь снова принялся оглаживать бедную Лили, по лицу которой текли беспомощные слёзы, и потому не заметил ровным счётом ничего странного до тех пор, пока из темноты соседнего помещения не донёсся сдавленный вскрик. Обрадованный тем, что «это» наконец-то началось, он не понял и того, что вскрикнула явно не девочка. В следующее мгновение к ногам его упало тело: ничком, но голова на свёрнутой шее была обращена к потолку лицом. Пять. Следующий, стоявший у прохода, внезапно упал на пол, словно от сильного толчка в грудь. Только тогда державшие Лили выпустили её из своей хватки, и она в ужасе забилась в угол, сжалась в комочек и закрыла лицо руками. Теперь можно. Тот, что упал на пол, подняться сам так и не успел – его просто подбросило и отшвырнуло к стене, из которой торчал длинный штырь. Какое-то время он ещё бился, словно приколотый булавкой, а потом затих. Четыре. Они наконец увидели вышедшего из полумрака Сергея: у него было ничего не выражающее, пустое лицо и чёрные, как бездонная пропасть, глаза. Главарь, опомнившись, прицелился в него из пистолета, но выстрелить не успел, потому что рука его согнулась под немыслимым углом, и затрещали рвущиеся жилы, и показалась наружу белая кость. В то же мгновение ещё один попытался напасть на него сзади, сжимая в руках мотыгу: он не мог видеть Виталия, а потому так и не понял, что с такой силой толкнуло его в бок. Потом мотыга вырвалась из его пальцев, дважды провернулась и проломила ему грудь. Три. Главарь отполз к стене, придерживая ошмётки почти оторванной руки, воя и скуля. Двое ещё остававшихся на ногах ломились в дверь, не соображая от ужаса, что прежде нужно поднять ими самими же и опущенный засов. Лежавший на полу пистолет плавно поднялся в воздух и застыл на уровне их голов. Выстрел. Два. Выстрел. Один. – Сколько? Голос Сергея звучал тихо, но даже так в нём можно было расслышать и другие голоса: вместе с ним говорила бездна, которую он в себя впустил. – Сколько их там, в подвале? Неужели ты не считал? Тебе так нравилось слушать, как они кричат... Как ты называл то, что вы делали? Скажи! – Вы-вы-вывернуть наиз... – Наизнанку, да. Это ведь ты придумал бросать их потом на груду битого стекла. Тебе так нравилось сидеть наверху и смотреть через открытый люк, как они истекают кровью. – Я больше не буду! – Конечно, не будешь. Крышка ведущего в подвал люка откинулась, с грохотом ударившись об пол. Сергей всё с тем же равнодушным лицом взял за ворот последнего из зверей и поволок к чёрному провалу. Он бился и вырывался, пока одна за другой не сломались с громким хрустом его коленные чашечки. Тогда он перестал вырываться, и, лишь когда его изломанное тело упало с высоты на груду битого стекла, он отчаянно, по-звериному, завыл. Сергей взглянул вниз – всего один раз, – а потом крышка захлопнулась, отсекая все звуки. Им нравилось слушать крики умиравших внизу девочек, но они позаботились о том, чтобы в нужный момент их можно было заставить замолчать. – Теперь всё. Вернись. Сергей молча смотрел на Виталия, но видел теперь не только его, не только то, чем он стал; он видел всё, что с ним было, и всё, что могло бы быть. – Ты нужен ей. Она сильная, она очень сильная – но без тебя ей не справиться. Вернись. Вернись к ней. Её улыбка. Её смех. Лесная река её глаз. Её тепло. Её свет. Золотое солнце. Серебряная река. Опрокинутое небо в глубине. Белые облака. Белое платье. Синяя птица на ветке сирени. Я всегда буду любить тебя. Тьма отхлынула, как чёрный ночной отлив. Обнажила отмель, на которой остались пять обезображенных тел. Шестое – под крышкой люка. Тяжело, прерывисто дыша, Сергей смотрел на то, что он сделал. – Ты сделал то, что должен был сделать. Ты защитил от тварей тех, кто не мог им противостоять. Спас всех, кто ещё только стал бы их жертвой. «Почему... почему их так много? Почему они... всюду?» – Тебе ли спрашивать? Ты всю жизнь ищешь их среди людей. Сергей отступил на шаг, стараясь не смотреть на мертвецов. Потом он подошёл к забившейся в угол Лили, спросил, не ранена ли она, и попросил пока не смотреть. С Клэр было куда тяжелее: он едва заставил себя к ней подойти. – Это я... Всё хорошо. Всё уже закончилось. Пока нельзя смотреть, но мы сейчас уйдём отсюда. Всё её тело сотрясала дрожь, но она не отняла рук от лица, когда он надел куртку и помог ей встать. Он вёл её, придерживая за плечи; дважды она спотыкалась, один раз у неё просто подогнулись ноги, но он её удержал. Потом сам попросил остановиться и подождать, помог подняться Лили, подвёл их к двери, отпер засов и вывел наружу. – Теперь можно, – выдохнул он наконец. Лили бросила на него всего один смятенный взгляд и сразу села в машину. Клэр забралась на сидение следом за ней, даже не взглянув на Сергея. Когда он сел за руль, Лили тихо спросила: – Они мертвы? Сергей взглянул на её отражение в зеркале заднего вида. – Да. – Как? Сказать, что это неважно? Важно. Он бы и сам не стал верить человеку, который столько скрывает. – Прости, Лили, я не могу это объяснить. – А то, откуда ты знаешь о... других? О тех, кого они... мучили? До этого мгновения он довольно смутно помнил, что говорила его голосом тьма. Теперь – вспомнил. К горлу подступила удушливая горечь. – Я постараюсь объяснить, – с трудом выговорил он наконец. – Только не сейчас. Нам нужно добрать до дома и отдохнуть. – Что-то мне подсказывает, что отдохнёшь ты ещё не скоро, – печально заметил устроившийся на соседнем сидении Виталий.***
Они подъехали к дому спустя десять минут – а казалось отчего-то, что между ними и тем страшным складом пролегла неодолимая пропасть. Лили сразу вышла из машины: она ещё дрожала и нервно оглядывалась по сторонам, но быстро и молча прошла в дом. Клэр же так и сидела, даже не открыв дверцу. – Всё хорошо, милая, – утешающе проговорил Сергей. – Здесь тебе ничего не угрожает. Она судорожно вздохнула, но покорно принялась выбираться из машины. Зацепилась за ручку рукавом: Сергей осторожно придержал её за плечо, а она вдруг оттолкнула его и отпрянула сама. – Не смей... – Что? – Не смей... прикасаться... Клэр тяжело дышала и затравленно смотрела на него, вжавшись спиной в захлопнутую дверцу. – Клэр, неужели ты думаешь, что я мог... – А с чего бы мне не думать? Разве ты не сделал бы этого, чтобы меня спасти? Ты ведь так это себе представляешь? – Господи, да я ведь вовсе не собирался... Я знал, что справлюсь с ними! – Тогда зачем ты заставил меня поверить? – выкрикнула ему в лицо Клэр. – Пожалуйста, пойми, у меня не было времени, чтобы... – Ты мог бы сказать так, что я бы поняла! Даже не сказать, только посмотреть! Ненавижу! Ненавижу тебя! Толкнув его в грудь, Клэр опрометью бросилась к дому. Вбежала внутрь и захлопнула за собой дверь. – Ты действительно перегнул палку. – Спасибо за поддержку, товарищ Сорокин! Сергей рывком вытащил из багажника сумку Лили и захлопнул дверцу. Вспомнил, как захлопнулась крышка подвального люка. К горлу снова подкатила злая горечь. Из комнаты Клэр слышались сдавленные рыдания и голос Лили. Сергей почти решился постучать, но потом просто поставил возле двери сумку и ушёл к себе. Усталость навалилась ему на плечи тяжёлым свинцовым покрывалом, и его стало вдруг клонить на бок, и он только опустился на край кровати, а потом... Чернота. – Ешь, мразь! Она сжалась в комочек, вжалась в стену. Пристёгнутая наручниками к спинке кровати рука неестественно вывернулась, и плечо обожгло болью, но она почти не заметила этого. – Так, значит? – Зверь подошёл ближе и навис над ней. – Могла бы просто сказать, что хочешь положить в рот что-то другое! Звякнула расстёгнутая пряжка на ремне. Крик. Удар. Ещё одно кровавое пятно на старом матрасе. – Что ты орёшь, как резаный? – Эта мразь меня укусила! – Так ведь за руку! Гиений хохот отскакивал от стен. – ...Пусть побегает! Не сможет? Я помогу. Разряд электрошокера вспыхнул маленькой голубой молнией. – Это... неправда... Этого не было... не было, не было, нет... – Я говорил, что так будет. Всё в мироздании связано, и человеку не дано постичь этих связей. За окном стояли серые сумерки, но Сергей не смог даже поднять головы. Не смог держать глаза открытыми дольше нескольких секунд. Свинцовая усталость. Непроглядная тьма. Она спряталась в стенном шкафу, сжалась в комочек, вжалась в стену. Всё тело разрывалось от боли, и внутри у неё не осталось ничего, кроме кровавых ошмётков, и из груди рвался крик, рвался вопль, но голоса не было, как не было слёз, она опустела, высохла, растрескалась, сочилась кровью. Она услышала шаги и перестала дышать. Они приближались. Удалялись. И приближались снова. Дверь открылась со скрипом, и её за волосы выволокли из шкафа. Зверь швырнул её на пол лицом вниз и навалился сзади. Он всё повторял: «Моё, моё, моё». Потом он приказал ей встать. Она не смогла, и тогда он достал электрошокер. – Сейчас побежишь, мразь... Знаю я одно такое местечко... Он схватил её за ногу и подтащил к себе. – Этого уже не отменить. Это случилось. Это будет всегда. – За... замолчи, – не своим голосом прохрипел Сергей. Она умирала. Он понимал это очень ясно, и никакие слова не имели больше смысла. Ржавая железка только рвала кожу в лохмотья, но не делала того, что было нужно: не разрывала тот круг, по которому бежала горячая живая кровь, и не давала ей наконец умереть, а этому – закончиться. Она очень спешила. Она не успела. Удары обрушивались на неё ледяным градом, тяжёлыми обломками бетонной плиты. Вспарывали кожу, и по ней тонкими ручейками струилась кровь. Кровь заливала разбитое лицо. Хрупкие косточки в истерзанном запястье хрустнули под тяжёлым ботинком. – Ты спятил, что ли? Она же дохлая! Звякнула пряжка расстёгнутого ремня. – Почти, да не совсем. Надо же... на дорожку. Она умирала, зная, что никто не придёт ей на помощь. Она умирала, а зверь не мог от неё оторваться. Она умирала, а раскалённый железный прут выжигал внутри неё последние капельки жизни. – Сергей... Пожалуйста... Ну пожалуйста... Сергей! Дрожащие прохладные руки гладили его лицо. Он открыл глаза – это было невыносимо тяжело, – и увидел склонившуюся над ним Клэр. – Я не могла тебя разбудить... так страшно... Уже совсем ночь, а ты всё не просыпаешься... – Она обессиленно расплакалась, обхватив его руку и прижав её к груди. – Прости меня, пожалуйста! Я тебе не... ненавижу, – с трудом выговорила она. – Я очень испугалась, я не хотела... Она захлебнулась плачем. С трудом сев – голова ужасно кружилась, – он крепко обнял её. Веря, не веря, что она здесь, сейчас, с ним, она в его руках, он может защитить её, она не одна, он нужен ей, он рядом, она нужна ему, она – свет, без неё – только тьма, тьма, тьма над бездною, и пусть они только хрупкие, тонкокрылые мотыльки – лучше сгореть в огне, чем сгинуть во тьме. – Если я когда-нибудь причинял или причиню тебе боль, пожалуйста, помни, что я этого не хотел. Попробуй простить, когда я попрошу у тебя прощения. – Ты не виноват, – замотала головой Клэр. – Это всё я... Он снова обнял её. Погладил ещё по-детски мягкие волосы. – Мне нужно ехать, Клэр. Прямо сейчас. – Что? Как, куда? Пожалуйста, не бросай меня! – Я обещал, что не оставлю тебя. Я вернусь. Я делаю это ради тебя. Она больше не проронила ни слова: только покорно пошла на кухню поставить чайник. Сергей собирался быстро: рюкзак, походная аптечка, маленький свёрток с тёплой курткой – в семидесятом таких не было и в помине, – пистолет, патроны, деньги, документы... прибор. Хорошо, что этот, новый, был вдвое меньше прежнего. Из кухонного шкафа он взял большую шоколадку и коробочку с мягким печеньем. Заварил в термосе ромашковый чай. Клэр больше не плакала, но смотрела на него такими потерянными глазами, что он старался в них не глядеть. – Как Лили? – Мы поели, и она уснула. Ты правда не можешь остаться? – Да, родная. Я очень быстро вернусь. Может быть, через четверть часа. – Зачем же тебе столько вещей? – Сергей промолчал, и она тяжело вздохнула: – Снова... тайна. Нельзя. – Я вернусь. Уже у дверей он крепко обнял её, коснулся губами прохладного лба. Она смотрела на него сквозь темноту октябрьской ночи – сквозь тьму над бездною, полную сгоревших, опрокинутых звёзд.***
Свет фар выхватывал из темноты узкую ленту дороги, и от этого подступавший со всех сторон мрак казался ещё гуще. Ночь раскинула над землёй свои чёрные крылья, и не верилось, что где-то сейчас – день. Что где-то – весна. Не верилось, что где-то смеялись и танцевали, когда звери рвали на куски умиравшую девочку. Безмолвная чернота царила над миром: над красотой и уродством, жестокостью и любовью. Людские жизни вспыхивали и гасли – мимолётные в этом извечном, бесконечном мраке. Мечтающие о вечности, но не способные с достоинством пройти тот краткий путь, что выпал на их долю на земле. Выбирающие ломать, а не строить. Калечить, а не любить. Они тянутся к черноте и растворяются в ней, как в гнилом болоте. Другие – как мотыльки. Взлетают высоко-высоко к солнцу, подлетают близко-близко к огню – и сгорают. Хрупкие, тонкокрылые. Живые. Никому не желающие зла. Она, наверное, похожа на израненную белую птицу со сломанными крыльями – лежащая там, среди ненужных, выброшенных вещей. Ей так больно, что она даже не может закрыть глаза, и дождь падает прямо в них, смешивается с кровью на её разбитом лице. Она ждёт, когда же придут мохнатые звери – собаки – и станут её есть. Вроде бы, ещё живую. Мёртвую внутри. – Я не вынесу этого, – глухо проронил Сергей. Под аркой, где он стоял, было очень темно. Отсюда было видно освещённый единственным фонарём вход на свалку. Створка ворот была приоткрыта, но на бетонной дороге не было следов крови. Это потому, что Клэр сейчас ждала его дома – в тепле и безопасности. Она не лежала израненной белой птицей, раскинув сломанные крылья. Но это – здесь. – Как там говорится? «Если идёшь сквозь ад... – ...продолжай идти». Сергей опустил глаза на прибор. Медленно выдохнул и нажал на кнопку. Маленький экран вспыхнул, озарив черноту зелёным светом. Виталий коснулся его бесплотной рукой. – Просто иди на её голос. Я помогу. Во тьме – горящие буквы. «Перемещение возможно».
