Паутина кармы

      Каждый год в этот апрельский день, независимо от погоды, Минсок уходил из поместья. Сначала ему пытались помешать, тогда он стал убегать ночами тайком.       Он не любил весну.       Для большинства этот период возрождения и обновления природы был долгожданным, но Минсока с ним связывали лишь болезненные воспоминания.       Этим вечером было так же холодно, как тринадцать лет назад, но Минсок никогда не брал с собой тёплую куртку или плед. Он медленно добрёл до маленького пруда и устроился на большом стёртом от времени валуне, лежавшим здесь, возможно, с доисторических времён. Солнце уже скрылось за горизонтом, однако из-за перистых облаков и несильного ветра небо на западе оставалось окрашенным в красновато-оранжевые тона.       Цвета пожара.       Минсок нервно сглотнул и снова с мазохистским упорством стал вспоминать подробности той ночи.

13 лет назад.

      Юный омега проснулся от криков на улице. Окно освещалось красными всполохами, мальчик подбежал к нему и увидел огненное зарево на другой стороне пруда. Волосы встали дыбом, когда до него дошло, что горит приют. Как был в пижаме и на босу ногу, он выбежал на улицу и бросился по каменистой тропинке к приюту.       Вокруг суетились люди, передавали друг другу вёдра с водой и заливали молодую траву вокруг. Само здание никто не тушил. Минсок бешено озирался в поисках сирот, но не видел ни одного знакомого лица.       – Где они?? – спрашивал мальчик сбивчиво, хватая за руки слуг, но те лишь грустно смотрели и торопились за водой. – Где другие дети? Почему вы не отвечаете мне? Я требую! Где дети? Их вывели? Скажите мне!       – Минсок! – приказной тон тётки раздался с другой стороны пруда. Мальчик бросился к ней.       – Тётушка! Прошу, умоляю, скажите мне, что их вывели, пожалуйста! – он подбежал к женщине и рухнул на колени у её ног, едва сдерживая слёзы.       – Их никто не выводил, – отчеканила Селестина.       – Нет!!! – на отчаянный крик Минсока слуги оборачивались, но никто не рискнул вмешаться.       – Они, вероятно, задохнулись, когда пожар начался. Я запретила слугам рисковать своими жизнями и велела обезопасить посевы от огня, – снизошла до объяснений женщина.       – Да какие посевы?! – зарыдал Минсок. – Как вы можете думать о полях, когда там заживо сгорели дети?! В Вас есть хоть капелька сострадания? Они же ни в чём не виноваты! Они были моими единственными друзьями!!!       Он рвал на себе волосы, стенал и метался, не понимая, что ещё можно сделать, чтобы помочь.       Перед глазами за мгновение пронеслись сцены солнечных погожих дней, когда Минсок играл с сиротами, прося их относиться к нему, как к равному, в салки; как они прятались на старом сеновале; как плели венки из луговых цветов; как рассказывали страшные истории, сжавшись тёплыми комочками на чердаке приюта в дождливый день…       Эти дети были единственным, что у него было. Только им он был хоть немножечко дорог, только им был нужен. Они общались с ним, уважали его, они были его друзьями. А теперь они погибли.       Из горящего здания внезапно раздался резкий звук, Минсок встряхнулся, рыская взглядом по задымлённым окнам. А затем сироты закричали. Очевидно, некоторые из них не задохнулись от дыма, проснулись и теперь в ужасе метались по горящему рушащемуся зданию, моля о помощи.       Минсок не раздумывая рванулся к пожарищу, чтобы вытащить кого можно, но Селестина хлестнула его ремнём по ногам, и мальчик рухнул на колени от неожиданной боли. Не давая ему опомниться, Селестина встала у него на пути, принялась бить ремнём, не позволяя подняться, и приговаривала:       – Глупый, бездарный, бесполезный мальчишка! Ты никогда больше не унизишь меня, общаясь с этими отбросами! Я не позволю тебе ронять честь семьи, не допущу, чтобы бездомные выродки называли лорда на ты!       – Нееет! Прекратите! Пустите меня! Я должен спасти! Хоть кого-нибудь! Или умереть с ними!       – Не неси чушь! Если я пущу тебя туда, куда запретила соваться собственным слугам, меня потом назовут убийцей!       – Мне плевать! Там мои друзья! Ни в чём не повинные дети! Пустите! – рыдал Минсок, хватаясь за её юбку и пытаясь оттолкнуть тётку с тропинки.       Его залитый слезами взгляд не отрывался от горящего здания, уши не пропускали ни единого звука, пока он не выдержал и не крикнул в ответ: – Я сейчас! Я приду к вам!       От оглушительной пощёчины голова мальчика резко дёрнулась, в ушах загудело, он потерял равновесие. Селестина обошла его со спины, обхватила ремнём за грудь и плечи, стянула так, чтобы не мог вырваться.       – Меня бы вполне устроило, если б ты оказался сейчас там, – раздался возле его уха злой голос. – Это бы разом решило множество проблем. Но ты пришёл слишком поздно, и сейчас я не собираюсь подставляться, отпуская тебя на верную смерть. Через несколько месяцев у меня родится сын, и вот тогда можешь делать с собой что хочешь, а пока, будь любезен, терпи. По крайней мере ты больше не будешь якшаться с этими выродками…       – Не говори так о них! – закричал Минсок, вырываясь из пут. – Среди них мои кровные братья и сёстры!       – Среди них лишь никому не нужные выродки, в том числе рожденные от твоего отца. Их смерть снимет позор с имени семьи!       – Отпусти… пожалуйста… отпусти меня… к ним… – Минсок уже бессильно всхлипывал, понимая, что случилось самое страшное, потому что крики внутри здания прекратились.       – Ну уж нет. Смотри, как сгорает позор твоего отца. Смотри и запоминай!       Минсок тут же закрыл глаза и опустил голову, чтобы ничего не видеть, но Селестина схватила его за волосы, подняла голову к огню и двумя пальцами свободной руки пыталась раскрыть веки.       – Смотри!       Сразу после её слов раздался страшный треск, перекладины второго этажа приюта перегорели и лопнули, здание с жутким грохотом обрушилось, погребя под собой 27 сирот.       – Нет… – вырвалось сквозь сухие потрескавшиеся губы, глаза мальчика непроизвольно распахнулись. Минсок отчаянно вглядывался в руины в надежде, что, может быть, хоть кто-то…       – Вот и чудно, – спокойно выдала Селестина, отпустив его и отряхивая с юбки приставшие травинки и грязь. – Посмей меня хоть раз опозорить чем угодно, я изобью тебя до крови.       Грозно посмотрев на бьющегося в конвульсиях истерики мальчика, она горделиво выпрямилась и направилась к дому.

…

      Минсок рыдал взахлёб, разглядывая неприметный большой холм на противоположном берегу, ставший тогда братской могилой. На этом месте так и не разгребли руины. Селестина приказала просто засыпать место пожарища землёй. Никто ничего не строил там, даже животным запрещали щипать траву на этом холме.       – Простите меня… пожалуйста…       Он растирал по лицу катящиеся градом слёзы, вспоминая лица своих погибших друзей, называя имя каждого, снова и снова просил прощения.       Тем же вечером Чондэ, закончив дела в поместье, возвращался в свой уютный домик, когда его внимание отвлекли чьи-то всхлипывания. Оглядевшись, он никого не увидел, но всхлипывания и тихое «простите» не прекращалось, поэтому доктор пошёл на поиски человека, возможно, нуждавшегося в его врачебной помощи.       За широко разросшимся можжевельником показался пруд, на берегу которого лежало несколько валунов. Оттуда и доносились звуки. Подойдя, Чондэ увидел согбенную фигуру на самом большом камне. Судя по вздрагивавшим плечам, человек плакал.       – Вам плохо? – осторожно спросил доктор, но его явно не услышали. Тогда мужчина подошёл ближе и разглядел в неярком свете луны платиновые волосы.       – Минсок? Что вы здесь делаете? Сегодня очень холодно, а вы даже без куртки!       – Простите… – шептал омега, закрыв лицо руками. Сперва Чондэ подумал, что юноша у него просит прощения, но быстро понял, что ошибается.       – Минсок, Вам нужно домой, в тепло. Вы простудитесь и заболеете, – Чондэ снял с себя плащ и укутал им хрупкую фигурку.       – Мне всё равно, я хочу к ним… Оставьте… простите… простите меня…       Доктор присел на корточки, вглядываясь в бледное заплаканное лицо, потрогал рукой лоб и, убедившись, что он горячий, осторожно потряс омегу за плечи.       – Минсок, Вы меня слышите? Минсок!       Юноша, казалось, вовсе его не замечает, не реагирует на голос, погружённый в свои мысли. Тогда Чондэ попытался поднять его, чтобы увести, но омега вдруг стал сопротивляться, кричать, чтобы его отпустили, и всячески отталкивать врача. Он явно не понимал, кто рядом с ним, возможно, находился в горячечном бреду, судя по тому, что не только лоб, но и руки у него были очень горячими. Чондэ не на шутку забеспокоился, но поскольку Минсок по прежнему не узнавал его и вырывался, он сел на камень, притянул сопротивляющегося парня к себе, сжимая в объятьях, и стал медленно покачивать, тихо шепча на ухо успокаивающие слова.       Сколько прошло времени, пока Минсок ослабел, Чондэ не заметил, омега, наконец, перестал вырываться, тихо шептал не связанные между собой слова и отключился. Теперь Чондэ смог поднять его на руки и понёс в поместье.       Взволнованный хагонним встретил их в гостиной, взял на руки Минсока и дальше понёс его сам, давая Чондэ возможность отдохнуть. Врач потребовал воды, умылся, отдал распоряжение, чтобы у Минсока в комнате разожгли камин и разогрели воду. Слуги беспрекословно подчинились.       – Что произошло? – обеспокоенно спросил Кенсу, когда Чондэ вошёл в комнату. Доктор рассказал, что ему было известно, раскрыл медицинский чемоданчик и начал осмотр.       Хагонним чувствовал, что юный омега пережил сильное потрясение, совершенно его вымотавшее, но неужели виной тому были его переживания по поводу будущего?       – Я думаю, он предался тягостным воспоминаниям, этот стресс наложился на переживания о разговоре с Сехуном и Бэкхёном, и его накрыло, – подытожил Чондэ, убирая инструменты. – Его болезнь от нервов, жар нужно сбить, и тогда он поправится.       Кенсу молча кивнул, помогая доктору обтереть метавшегося в бреду Минсока и переодеть его в сухую чистую пижаму. Затем Чондэ заварил какие-то травы, из общего травяного запаха хагонним уловил нотки мяты и ромашки, и по чайной ложке отпаивал омегу в течение часа. Потом снова послушал его дыхание, посчитал пульс.       – Дышит легче, хрипы прошли, сердце ещё сбоит, очевидно, он слишком погрузился в свои воспоминания. Подежурь с ним, пожалуйста, мне надо поспать часок, голова уже ватная.       – Разумеется. Можешь воспользоваться моей комнатой, там всё прибрано и постель только сегодня сменили.       – Спасибо, - улыбнулся врач, словно оглаживая Кенсу взглядом. До улыбнулся в ответ и мягко вытолкал его в коридор.       Теперь у него появился, возможно, единственный шанс узнать о Минсоке больше. Юноша скрытный, и прочитать что-то в его памяти хагонним сможет, только если он сам позволит. Или пока омега без сознания, как сейчас. Да, это равносильно подсматриванию, но другим способом получить информацию, которая могла бы спасти обоих юношей, Кенсу не удалось.       Он присел на кровать, расслабился и сосредоточился, слегка затормаживая своё сознание, чтобы потом аккуратно мысленно толкнуться в сознание Минсока. Некоторые люди такого вмешательства даже не замечали, другие понимали, но без проблем пускали в свое сознание, а некоторые, как Минсок, почувствовали бы и настороженно закрылись. Кенсу ощутил ментальный блок, похожий на упругую мутную пелену, сродни густому влажному туману, и тихо попросил впустить. Если Минсок потом и вспомнит, решит, что это был сон. Пелена подалась и Кенсу резко обожгло пламенем. Сейчас он видел глазами Минсока пожар, его тело опутывал кожаный ремень, а чей-то грубый шёпот говорил отвратительные слова. Кенсу за мгновение увидел глазами Минсока всё и резко выдернул себя из чужого сознания.       – О боги… Я подозревал, что твоё прошлое ужасно, но чтобы настолько…       Он некоторое время помолчал, переваривая увиденное.       – Так вот что она сделала.       Ужас от пережитого омегой спорил в нём сейчас с настойчивым желанием узнать больше, ведь другого шанса может и не представиться, а на уговоры Минсока просто нет времени, Бэкхён дал им всего два дня. Кенсу выдохнул и решительно закрыл глаза. Теперь ему нужно узнать, что произошло после той страшной ночи.

13 лет назад.

      Утром, когда пожарище ещё дымилось, а воздух на многие километры вокруг пропитался гарью, слуги нашли на другой стороне пруда мальчика с абсолютно белыми волосами. Перевернув ребёнка, лежавшего без сознания, на спину, они узнали в нём своего господина Ким Минсока и отнесли его в дом.       Мальчик неделю плакал, запершись у себя в комнате, отказывался есть и никого не впускал. Селестина приказала взломать дверь, накричала на него и отстегала ремнём обессилевшего от слёз и голода ребёнка. Она сказала, что если он посмеет ещё так её позорить, она его свяжет и будет держать под конвоем двух дюжих слуг.       Минсоку не оставили выбора. Он был обязан по часам являться к столу, оказывать положенные знаки уважения старшим, держать лицо и не плакать. В одном он всегда нарушал приказ. Он плакал ночами в подушку, прося прощения у бабушки за то, что не уберёг её подопечных, и у своих погибших друзей за то, что не сумел их спасти.       А потом родился Лэй, и Минсок возненавидел его всей душой, полагая, что этот ребёнок будет воспитан таким же бездушным монстром, как и его мать.       Минсок знал, что это она пустила про него слухи о том, что он так плотно общался с погибшими сиротами и рвался их спасать, поскольку был одним из них, рождённых не от Дженны, а от какой-нибудь служанки, и в семью его взяли исключительно за красивую внешность, чтобы выдать за наследника, которого не могла родить её сестра. Вслух об этом никто не говорил, но слуги поверили новой госпоже. Поначалу Минсок не придавал значения, однако когда к нему перестали обращаться с уважением и игнорировали все подряд, он испугался и стал подслушивать, чтобы понять, что происходит. Из перешептываний кухарок он и узнал эту сплетню о его якобы незаконном рождении. А однажды смог подслушать разговор Селестины с мужем.       – Мне нужно, чтобы ты подчистил записи и домовые книги. Никто и никогда не должен узнать, что приют был подожжён, и тем более, не должны узнать кем. И вообще, чем меньше останется информации об этом заведении, тем лучше.       До этого момента Минсок не верил, что волосы могут встать дыбом по всему телу одновременно. Неважно, сама она это сделала, и дала кому-то поручение, решение приняла она.       Вскоре при неясных обстоятельствах отец Лэя внезапно скончался. Селестина провела скромные и тихие похороны и полностью ушла в заботы о поместье и о новорождённом сыне, которого гордо называла своим наследником.       Минсок откровенно боялся тётку, понимая, что находится полностью в её власти. Он даже попытался сбежать, но Селестина велела найти его и по возвращении жестоко избила.       Приложив руку к пылающей от пощечины щеке, мальчик кричал, роняя злые слёзы:       – Зачем Вы это делаете?! Вы же сказали, что Вам плевать на меня, и что я могу делать со своей жизнью, что захочу?! Почему не даёте сбежать?       – Мои планы изменились. Теперь я считаю нужным воспитать тебя по своему разумению и сделать достойным омегой.       – Зачем?       – Мой сын – альфа. А любому альфе нужен проверенный и достойный омега. Если в будущем я найду ему более приемлемую пару, я отпущу тебя. Если же нет, ты исполнишь свой семейный долг.       – Идите к чёрту! Я ни за что не подчинюсь!       Селестина криво усмехнулась и неторопливым движением сняла со своей талии кожаный ремень. Пару часов спустя Минсок поклялся исполнить долг перед семьёй.       В течении следующих десяти лет он прятался за маской гордого равнодушного одиночества, боясь не то, чтобы проявлять эмоции, даже позволить кому-то заподозрить у него таковые. Со временем он научился мстить тётке, например заказывая максимально дорогие и нестандартные наряды из лучших тканей и намеренно подписывал заказы у портных «второй наследник Селестины Чжан». Сначала тётка бесилась и кричала на него, но потом плюнула на его упорство и расплачивалась по счетам, признавая, что свою часть их сделки он выполнял безупречно.       Лэя Минсок избегал. Просто прятался в своей комнате или уходил в лес, если маленький альфа пытался пойти на контакт. Три года назад Лэй последовал за ним, настойчиво желая получше узнать своего кузена. Минсок спрятался в маленькой пещерке, его постоянном убежище. Но у Лэя вдруг начался приступ носового кровотечения, и Минсок не смог оставить его без помощи.       С того дня всё в их отношениях изменилось.

…

      Кенсу вышел из сознания омеги. Юноша успокоился и крепко спал, а хагонним пустился в размышления.