Паутина кармы

      Утром выспавшийся и отдохнувший доктор поспешил проведать своих пациентов. Лэй только что проснулся, и приставленный к нему слуга помогал ему привести себя в порядок после сна. Чувствовал себя альфа вполне сносно, ни на что не жаловался.       Чондэ поскрёбся в комнату Минсока. Почему-то ему было неловко просто войти, хотя он понимал, что омега может ещё спать. Врач открыл таки дверь после тихого «войдите». Минсок сидел в кресле у окна, закутанный в плед, с взъерошенными платиновыми волосами и заспанным взглядом. Он наблюдал за утренней суетой ласточек, свивших зачем-то гнездо под козырьком его окна. Чондэ никогда прежде не видел его таким: не то, чтобы неаккуратным, скорее уютным и мягким.       – Говорят, ласточки вьют гнёзда на счастье жильцов дома, – вырвалось у совершенно не суеверного Чондэ.       Минсок улыбнулся.       – Я не верю в приметы, но эта – милая. Они красиво поют, хотя и слишком суетливы: носятся туда-сюда, таскают веточки для гнезда, ругаются, мирятся, а сегодня я видел, как одна птица несла в клюве червячка. Неужели уже птенцы вылупились? Так рано…       – Увлекаетесь орнитологией?       – Не сказать, просто они мне выбора не оставили, – засмеялся Минсок, указывая на птиц за окном.       Чондэ вдруг замялся, не решаясь присесть без приглашения. Непривычная неловкость сковывала, он не понимал, почему растерян и не находил себе места, убеждённый, впрочем, что уходить тоже не стоит.       – Может, присядете? – Минсок изящно указал рукой на соседнее кресло.       Доктор согласно кивнул и устроился на мягком сидении. Это кресло отличалось ото всех остальных в доме. Он неосознанно провёл ладонью по подлокотнику, ощупывая бархатистую ткань обивки.       – Подростковый бунт, – улыбнулся омега, заметив его действия. – Селестина всегда выбирала мебель по своему вкусу и, как правило, жутко неудобную. Когда моё старое кресло сломалось, я заказал новые сам, вопреки её воле. Тётя грозилась выгнать меня на чердак, когда эту пару кресел привезли из мастерской. Они стоили как пять её придворных платьев.       Чондэ поймал себя на том, что любуется: тем, как омега сморщивает носик, как приподнимает в улыбке уголки губ, как синхронно жестикулирует руками во время разговора, вероятно, неосознанно. Черты его немного заострились от общей усталости и недосыпа, поэтому сейчас Минсок выглядел ещё эфемернее, чем обычно. Хотелось обнять его и защищать от всего мира. Доктор встряхнулся, мысленно ругая себя за неуместные мысли.       – Я должен Вас осмотреть. Вчера Вы здорово переохладились и испытали сильный стресс.       Минсок внимательно посмотрел на него и сейчас, в свете утренних лучей, его взгляд был по-особенному открытым, прозрачным, искрился, словно вода в горном роднике. Юноша протянул врачу руку для измерения пульса и послушно выполнял все указания доктора при осмотре. Чондэ с удовлетворением отметил стабильное сердцебиение, нормальную температуру тела и гладкую кожу, к которой хотелось прикасаться ещё. Он отдёрнул руку и, сцепив ладони в замок, серьёзно посмотрел на пациента.       – Как врач, я не могу не отругать Вас за безрассудство и беспечное отношение к своему, и без того слабому, здоровью. Что привело Вас ночью на холм, меня не касается, но почему Вы не были соответствующе одеты?       – Не всё можно объяснить, доктор Ким, – печально произнёс юноша.       – Боюсь, я не вправе спрашивать, что случилось с Вами, но знаете, иногда выговориться – отличная идея. Не мне, любому человеку, которому Вы достаточно доверяете. Часто пациенты говорят мне, что им становилось физически легче, когда они отпускали сложные эмоции. Вам стоит попробовать, не держать всё в себе.       – Я подумаю над Вашим советом.       – Минсок, – Чондэ подался немного вперёд, сверля его взглядом. – Я больше не стану Вас лечить.       – Что? Но… почему?       – Потому что Вы безнадёжны и не хотите жить.       Омега молчал, обдумывая слова врача. Чондэ надеялся напугать его, замотивировать, вызвать интерес к жизни, но, услышав следующий вопрос, оцепенел.       – Сколько мне осталось? Этого времени хватит, чтобы позаботиться о будущем Лэя?       – Не могу сказать. Вы то быстро угасаете, то вдруг без причин поправляетесь. В любом случае, для ослабленного организма такие скачки не полезны. Вас может в любой момент накрыть приступ.       – Но мне нужно время. Время, чтобы успеть. А потом…       – Да что с Вами, в конце концов?! – вспылил Чондэ, вскакивая, хватая юношу за плечи и поднимая из кресла. Он даже потряс его немного, надеясь растормошить, отвлечь от этого странного равнодушия к жизни. – Почему Вы не хотите жить, черт бы Вас побрал?!       – Ради чего? – обречённо спросил омега.       – Ради Лэя. Ради любви. Ради закатов и рассветов. Ради, чёрт возьми, этих шумных ласточек под окном! – он так сильно встряхнул парня за плечи, что тот даже покачнулся.       – Я и хочу ради Лэя. Жить. Но я даже не уверен, нужен ли ему. Я долго думал, ведь император всё равно может разлучить нас, выбрать ему другую пару. И тогда я окажусь вовсе бесполезен.       – Это Ваша тётка виновата в том, что Вы себя ни во что не ставите? – зло прищурился Чондэ, мысленно проклиная умершую.       – Скажите мне, зачем я здесь? Нужен ли я хоть кому-нибудь? – растерянно спросил Минсок.       – Каждый, кто родился, зачем-то нужен в этом мире, – ответил Чондэ. – У Вас тоже есть своя роль.       – А если нет? Или она связана только с Леем?       – Проснитесь, Минсок! Жизнь не заканчивается границами этого поместья! Столько всего интересного в мире! Столько мест, куда Вы могли бы съездить, столько людей, с кем могли бы подружиться, вещей, которые можно попробовать. Мир открыт перед Вами, нужно только захотеть. Захотеть жить.       – А что делать с приказом императора? И ладно я, но Лэй никуда не сможет поехать по состоянию здоровья, так ведь? Всю жизнь я существовал только потому, что был нужен ему. Я думал, если Селестина найдёт ему другую пару, я просто… исчезну. Как-нибудь.       Чондэ отпустил поникшие плечи юноши и на мгновение погрузился в его состояние: беспомощности, бесполезности, ненужности, отсутствия смысла.       Как же это тяжело!       Он сам, будучи врачом и самодостаточным человеком, любимым ребенком для своих родителей, чётко осознавал своё место в жизни, свои потребности и возможности, для него всегда были открыты пути, существовали люди, с которыми он был близок в разные периоды своей жизни, вещи, которые любил. А у Минсока ничего этого не было. Его всю жизнь оскорбляли и убеждали в собственной ничтожности, никто прежде не говорил ему доброго слова. Неудивительно, что у парня даже нет понимания, кто он вообще такой.       Чондэ взял Минсока двумя пальцами за подбородок и тихо заговорил:       – Вы – хороший человек и, я уверен, свою роль в этой жизни пока ещё не выполнили. Возможно, Вы даже не осознаёте, что должны сделать. Но я не верю, что Ваша жизнь должна закончиться вот так. К тому же, Вы очень красивы, Минсок, хотя Вам, наверное, никогда этого не говорили. И умны, когда хотите это показать.       Юноша удивлённо распахнул глаза, а Чондэ продолжал:       – Я немного соврал. Вы не безнадёжны. У Вас есть шанс выздороветь, если Вы сами захотите. По крайней мере, с медицинской точки зрения. И Вы можете теперь сами решать свою судьбу, можете действовать и свободно выражать свои мысли и чувства. Больше никто не вправе ни в чём Вас ограничивать.       – Вы… Вы действительно считаете, что я могу кому-то понравиться? – удивлённо вымолвил Минсок. Казалось, это единственное, что он понял из пламенной речи Чондэ. Селестина всегда говорила, что в нём нет ничего стоящего, он настолько обычный и неинтересный, что если бы не титул, никто никогда даже не посмотрел бы на него. Она называла его бесполезным уродцем, и если Минсок сомневался в её словах, то презрительные или жалостливые взгляды слуг развеивали его сомнения. Чондэ верно заметил, прежде никто не говорил ему, каков он, кроме тётки. А глядя на себя в зеркало, Минсок не понимал, с чем ему себя сравнивать и как оценивать.       – Я уверен в этом. Вы просто сами не осознаёте, насколько красивы. А если будете улыбаться, от Вас вообще глаз не отвести, – твёрдо сказал Чондэ, глядя в его разноцветные глаза. Его по-прежнему не оставляла в покое эта магия, разница в цвете глаз омеги – сером и голубом – она была малозаметна, но сейчас, когда на них попадали солнечные лучи, эта разница цепляла.       И тогда Минсок непроизвольно улыбнулся. Сначала сдержанно, только уголками губ, но под ободряющим взглядом Чондэ, его улыбка стала шире, расцвечивая лицо новыми эмоциями. Любуясь юношей, ровным аккуратным рядом зубов и лучистыми глазами, Чондэ понял, насколько был прав. И какую допустил ошибку.       Нельзя смотреть на улыбающегося Минсока.       Альфа нервно сглотнул, закусив губу, и нехотя убрал руку от лица омеги.       Минсок сразу засмущался, опустил глаза и, сославшись на то, что ему нужно проведать Лэя, ретировался.

***

      Кенсу вышел из комнаты своего ученика и направился на кухню, чтобы отдать распоряжения о завтраке. Когда мимо пронёсся Минсок, даже не заметив его, Кенсу замер, оценивая обстановку. Аура омеги разве что не светилась и источала такую мощь, что хагоннима качнуло потоком энергии.       Кенсу свернул в коридор, где располагались покои Минсока и остановился у приоткрытой двери. В комнате спиной к нему стоял Чондэ, сунув руки в карманы, он напряжённо о чем-то размышлял, блуждая взглядом по окну. Аура Чондэ тоже светилась, даже искрилась пробуждающимися чувствами, которых он сам пока не мог сформулировать. Сомнение и неуверенность не смогли поколебать этих новых чувств. Хагонним прижал руку к груди в области сердца. Там болело. Кенсу всё понимал. Понимал лучше, чем окружающие, чувствовал на энергетическом уровне то, чему ещё только предстояло случиться. И что случится непременно.       В такие периоды он проклинал свои способности.