Не любовь

После случившегося Дазай стал приходить часто. То поесть зайдет, то что-нибудь разнюхать. Разок просит вправить ему вывихнутый палец, дважды — пришить пуговицу на плащ. Со временем их отношения становятся все непринужденнее. Но сегодня происходит кое-что странное. Дазай снова появляется на его пороге. Он уже давно не стучит, просто открывает дверь в квартиру и проходит в гостиную. У Дазая откуда-то взялся ключ, хотя Чуя его не давал. Чуя в это время точит нож. — Что опять? — интересуется он, поднимая взгляд. — Можно у тебя поспать? — спрашивает Дазай. Выглядит устало. — Я не спал уже несколько дней, а до тебя было ближе. Чуя застывает и не сразу понимает, что так и не ответил. — Не в этой одежде, — говорит он. — Ты грязный. — Ладно, — вздыхает Дазай. — Можно сначала воспользоваться твоим душем, а потом кроватью? Чуя по-прежнему не двигается. Сидит, крепко сжимая нож с точильным камнем и забыв про их существование. — Да, — наконец говорит он. — Спасибо, — говорит Дазай и скрывается в ванной. Какое-то время Чуя буравит взглядом стену, потом идет следом. Оставляет Дазаю чистое полотенце, забирает его одежду с бинтами и кидает все в стирку. Чуя не понимает, почему происходящее кажется таким странным. Конечно же он знал, что Дазаю… нужен сон. Дазай выходит из ванной, закрывает за собой дверь и зевает, вытирая полотенцем волосы. Чуя никогда не видел его полностью обнаженным, без одежды и бинтов. Его тело испещрено шрамами. Чуе известно, откуда большинство из них, но некоторые становятся неожиданностью. — Спальня... — растерянно бормочет он, взмахивая рукой, но Дазай перебивает: — Я знаю, где она. — И, улыбнувшись, проскальзывает в комнату. Чуя еще долго смотрит на закрывшуюся дверь. Нет, думает он. Наверное он все-таки не знал, что Дазаю нужен сон.

***

Следующие четыре часа он всячески пытается себя занять. Убирается везде, кроме спальни. Чистит все оружие. Точит ножи. Расставляет по годам бутылки вина, потом делает то же самое с книгами. Готовит все продукты, что есть в доме. Ставит стирку, вывешивает вещи сушиться. Но вечно сдерживать любопытство он не может. Чуя лишний раз смазывает дверь — чтобы точно не скрипнула. Нельзя разбудить Дазая. Чуя собственными глазами хочет увидеть его спящим. Он делает себя невесомым, проникает внутрь и без единого звука приземляется на мыски перед кроватью. Дазай лежит, замотавшись в его одеяло, и спит. По-настоящему спит. Лицо повернуто к двери, на нем безмятежное выражение. Дыхание глубокое и медленное. Все это так… обычно. Вдруг нестерпимо хочется коснуться его волос. Чуя протягивает руку и едва дотрагивается до пряди, когда Дазай резко открывает глаза и выбрасывает кулак так быстро, что никто, кроме Чуи, не успел бы уйти от удара. Чуя отшатывается назад, чуть не падая, и машинально принимает защитную стойку. Дазай моргает, медленно расслабляет кулак и садится в кровати. — А, — бормочет он, потирая глаза рукой. — Это ты, Чуя. Значит, он забыл, где находится. Чуя по-разному называл свои чувства к Дазаю. Называл их ловушкой. Называл сложностями. Путаницей, болезнью, клеткой. Называл похотью. Жадностью. Страстью. Ему никогда не приходила мысль назвать их любовью, но сейчас в груди разливается... тепло? — Я не хотел тебя будить, — выпрямляясь, говорит он. Дазай смотрит на него, все еще сонно моргает. Плечи опущены, руки лежат на коленях. Он кажется немного… беззащитным, лучшего слова не подобрать. — Не думал, что мой спящий вид так сильно на тебя подействует, — говорит Дазай, пронзая его взглядом темных глаз. Чуя чувствует, как деревенеют плечи. Что именно Дазай видел? — Не волнуйся, — со смешком говорит тот. — Никто другой бы этого не заметил. — О других я не волнуюсь, — бормочет Чуя. Дазай откидывается на спинку кровати, опираясь одной рукой, зевает. — Я могу быть с тобой честным, Чуя? — Это ты мне скажи. Улыбку Дазая можно назвать печальной. — Я не умею любить. Чуя не смог бы пошевелиться, если бы и захотел. — Я даже не представляю, каково это, — продолжает Дазай. — И я не знаю, как почувствовать любовь. Но меня буквально зачаровывает твоя… — Он неопределенно взмахивает рукой; как и Чуя, он, похоже, не в силах подобрать слово для этих чувств. — То, что ты ко мне испытываешь. Я бы хотел ответить тебе взаимностью, но боюсь, что в итоге все мои поступки будут чистым притворством. — Ясно, — бесцветно отзывается Чуя. — Я притворяюсь и в агентстве, — продолжает Дазай. — Это доставляет мне удовольствие. В удачные дни даже кажется, что все взаправду. Уверен, что мне понравится играть с тобой в отношения. Поэтому решение за тобой. Чуе кажется, что у него вот-вот взорвется мозг. — Тц, — наконец говорит он. — Что бы ты ни болтал, выбора у меня нет и никогда не было. Дазай смеется. В кои-то веки — искренне. — Надеюсь, что есть. Я не хочу тебя снова ранить. Наконец-то Чуя позволяет себе расслабиться. — Я знаю, что ты серьезно, — замечает он, — но от тебя это звучит как полная хрень. Дазай улыбается до ушей. Чуя резко наклоняется к нему и целует. Целует без нежности, грубо, чуточку зло. Впивается ногтями Дазаю в шею, хоть в этот раз и не хотел причинять ему боль. Дазай целуется с таким же опустошением, которое ощущается в его способности. Губы у него мягкие, припухшие. Если бы у Чуи спросили, был ли поцелуй приятным, он не смог бы ответить. Но поцелуй утоляет щемящую тоску, которую он не замечал прежде. Он долго, очень долго не может заставить себя отстраниться. А когда заставляет, то напоследок прикусывает губу Дазая. — Все еще ничего не чувствуешь? — спрашивает он. Дазай фыркает. — Кроме «ничего» и «любовь» есть множество эмоций, Чуя, — говорит он, кладет руку ему на талию и притягивает ближе. — Знаешь, меня еще никогда не целовали. — Никогда? — невольно переспрашивает Чуя. Почему-то он испытывает облегчение. — Никогда. Чуя прищуривается. — Сколько раз ты занимался сексом? — О? Чуя, неужели ты ревнуешь? — Так сколько? — Вообще, кто бы говорил. Сколько раз ты занимался сексом? Счет идет на сотни? — Да, — рычит Чуя. — А теперь отвечай на мой вопрос. — Восемь. Не считая тех, что с тобой. Пять раз сверху и три снизу. Чуя зарывается пальцами в волосы Дазая и заставляет посмотреть на себя. — В прошлый раз ты сказал, что я был лучше всех, — замечает он. — Неужели? — спрашивает Дазай с улыбкой, которую хочется стереть с его лица. — И, если память мне не изменяет, в наш первый раз к концу ночи ты кричал. — Я притворялся, конечно, — говорит Дазай и все же прижимается ближе, тянет за край жилета. Чуя в ответ обнимает Дазая одной рукой за талию, другой — запрокидывает ему голову. Сердце колотится, но в этот раз — не от злости и не от страха. — Я никогда еще не занимался сексом в постели, — шепчет Дазай, и его слова становятся последней каплей. Повалить Дазая спиной на кровать — легко, а вот раздеться, лежа сверху, — гораздо сложнее. Дазая веселит его нетерпение, но это уже не имеет значения. Черт, сейчас уже ничего не имеет значения, кроме желания оттрахать Дазая до беспамятства. Он неуклюже встает на четвереньки, нависает над Дазаем и снова утягивает его в поцелуй, кусает так, что на губе проступает кровь. Дазай с довольным видом слизывает ее. Чуя просовывает руку ему под поясницу и заставляет запрокинуть голову. Шею Дазая перечеркивает длинный шрам. Он появился еще до их знакомства и уже потерял четкость по краям. Чуя кусает его — с силой, так, чтобы оставить след. Потом льнет к изгибу плеча. Сжимает зубы сильнее, прокусывая до крови. Он слегка отстраняется, чтобы полюбоваться на отметины. Во взгляде Дазая — желание, дыхание срывается, стоит Чуе снова наклониться и слизнуть кровь, выступившую на коже. Он заставляет себя отстраниться и хватает Дазая за плечи, вжимая в матрас. Надо включить мозги. Какого хрена? Стоило Дазаю разок повести себя по-человечески, как у Чуи отказали тормоза, и он поддался… безумному отчаянному желанию, которое тлело с первой секунды их встречи. Дазай смотрит снизу вверх и улыбается красными, припухшими от поцелуев губами. Его волосы спутаны сильнее обычного, зрачки расширены. Он стискивает бедра Чуи с такой силой, словно хочет, чтобы тот остался с ним навсегда. Чуя так отчаянно жаждет поверить в искренность Дазая, что, наверное, никогда не поверит, что не обманывает сам себя. Отстранившись, он переводит дыхание. — Ты притворяешься. — Он не спрашивает — без этого знает. И думает: как же я устал. — С самого начала так я и сказал, — шепчет Дазай, поглаживая его бедра. От прикосновений по коже бегут мурашки. — Проклятье. — Чуя проводит руками по лицу. — Ты меня в могилу сведешь. — В горле поднимается безрадостный смех. — Ты всегда только этим и занимался. — Прости, — тихо говорит Дазай. — Ты можешь уйти. — Нет, — отзывается Чуя, опуская руки. — Не могу. Дазай внимательно смотрит на него, на его лице не отражается никаких эмоций. Это самое правдивое выражение, на которое он способен, понимает Чуя. — Да пошло оно, — говорит он, нависает над Дазаем и прижимается лбом к его лбу. — На «долго и счастливо» я все равно не рассчитывал. — Я даже рад, — бормочет Дазай и проводит пальцами по его волосам в намеке на нежность. — Правда? — Чуе тошно от того, сколько мольбы звучит в голосе. Он как будто просит, чтобы Дазай убедил его в своей искренности. — Правда. — Дазай тихо посмеивается, и что-то подсказывает: он не лжет. Вздохнув, Чуя садится между разведенных бедер. — Передай смазку, она в тумбочке у кровати. Дазай подчиняется. Закинув его ногу на плечо, Чуя ловит тюбик и остро осознает: он скучал по тому, как они двигаются, словно одно целое, по тому, как читают друг друга. Нет смысла нежничать, и все же, Чуя не торопится — оставляет на бедрах засосы, прикусывает кожу, слизывает выступающую кровь. Вставляет в Дазая пальцы и принимается растягивать, чувствуя, как тот обхватывает его ногами. — Ты же вроде как не любишь боль, — бормочет Чуя, глядя на его возбужденный член. — Но ты делаешь ее такой приятной, крошка, — ухмыляется Дазай, привстает на локте и смотрит на него своим особым взглядом. Закатив глаза, Чуя приподнимает его за бедра и проводит головкой члена между ягодиц. — Откуда такое самодовольство? Это ведь я хорош в постели. — Ну, мне это только на руку. Бедра Дазая подрагивают, когда Чуя толкается в него, но голос остается ровным. — Мудак, — говорит Чуя, с силой проезжаясь по его простате. Дазай ахает и жмурится. Чуя крепко держит его за бедра, не давая толкаться навстречу и контролируя темп. Мысль трахнуть Дазая жестко и быстро, по-животному, кусая и царапая друг друга как обычно, весьма заманчива. Но нет. Сейчас Чуя хочет другого. Он погружается медленно, в том самом ритме, который заставляет женщин кричать. Он уверен, что выносливее Дазая. Он может смириться с тем, что Дазай умнее только потому, что сам превосходит его физически. А их разница в опыте даже не смешна. Несколько секунд Дазай смотрит на него, анализирует, потом откидывается назад и расслабляется. Молча позволяет касаться своих шрамов. Чуя пытается вспомнить, какие из них зашивал сам, какие появились до их знакомства, какие — после того, как Дазай ушел. Дазай же смотрит по сторонам, словно пытаясь понять, что изменилось в жизни Чуи за время его отсутствия. Удовольствие растет так же медленно, как он двигается. Чуя буквально видит тот момент, когда оно охватывает Дазая. Кто-нибудь другой, возможно, этого бы и не заметил, но Чуя умеет читать Дазая, хоть и не так хорошо, как тот — его. Дазай расслабляется, вздыхает и закрывает глаза. Поджимает пальцы на ногах, подается ближе. Реакция так себе, но Чуя только начал. — Кажется, я чувствую тепло, — вдруг говорит Дазай. В его голосе — едва заметная дрожь, и Чуя цепляется за нее. Проклятье, как же от нее хорошо. — Мне редко бывает тепло. Чуя проводит по глубокому шраму на его бедре. Толкается на пробу, так же неторопливо, но глубже. Дазай вздрагивает, и из его горла вырывается тихий стон. Чуя смеется, Дазай недовольно фыркает. — Теперь ты просто дразнишь меня. Чуя откидывает голову и смеется громче. Когда он чувствует, как удовольствие скручивается в тугую пружину, Дазай тяжело дышит и гипнотизирует взглядом стену, повернув голову набок. Комкает простыню, стоит Чуе припасть губами к запястью. Чуя водит руками по его груди, прослеживает шрамы, и Дазай подрагивает от его прикосновений. — Чуя, — шепчет Дазай с такой мольбой, что он чуть не всхлипывает. — Что? Дазай молча смотрит на тумбочку, скользит по ней изучающим взглядом, словно пытаясь отвлечься от лавины чувств, от неспешно накатывающего удовольствия. — Скажи, — говорит Чуя. В его голосе столько же угрозы, сколько в голосе Дазая — мольбы. — У меня такое чувство, словно мы занимаемся любовью. — В словах звучит такая горечь, что Чуя сразу понимает: Дазай говорит искренне. Подобная тоска, должно быть, скрывается за его наигранно веселым желанием покончить с собой. — Но это тепло лишь подчеркивает пустоту внутри. Чуя резко перекатывает их. Прислоняется к спинке кровати, одной рукой упираясь для равновесия, другой — придерживая Дазая. Разводит колени, и Дазаю приходится вцепиться ему в плечи, чтобы не упасть. Но потом он откидывается назад, насаживаясь на его член. Чуя хватает губами воздух. Дазай сидит у него на коленях, широко разведя бедра, и эта поза возбуждает еще сильнее. Чуя прикусывает Дазая за ключицу, и тот дрожит. — Хочу, чтобы ты назвал мое имя, когда кончишь, — шепчет он Дазаю на ухо. Дождавшись кивка, Чуя начинает вколачиваться — быстро, сильно, пока не слышит тихие беспомощные вздохи, которые вырываются у Дазая из груди каждый раз, когда в него входит член. Его ногти оставляют на спине борозды, и скоро Чуя понимает, что вот-вот кончит, и он не удержит их обоих. Он толкает Дазая на спину, прижимает его руки по сторонам к постели. Дазай напрягается, словно ему до боли хочется вцепиться в Чую снова, и следующее движение вырывает у него стон. — Чуя, — неуверенно произносит Дазай. Потом повторяет с нотками отчаяния: — Чуя. — И словно понимая, чего Чуя хочет, продолжает все громче и громче: — Чуя, Чуя. Чуя. Чуя уже не знает, что игра, а что нет, не знает, притворяется ли Дазай, или просто столкнулся с тем, что выбило его из колеи. Не важно — Дазай наверняка и сам этого не знает. Чуя вбивается в Дазая, пока тот не запрокидывает голову, кончая с его именем на губах. Он пытается вывернуть запястья из железной хватки, но Чуя крепко держит, продолжая его трахать. Он перестает сдерживаться. Оргазм захлестывает волной, вокруг все белеет. Как это в стиле Дазая — после секса с ним Чуе не хочется никого другого. Когда фейерверки перед глазами утихают, Чуя отпускает Дазая, оставляя на запястьях отпечатки ладоней, и выскальзывает из него. Дазай морщится. Сначала не двигается, пытаясь выровнять дыхание, потом осторожно садится. Смотрит на Чую с какой-то неуверенностью: — И что теперь? — Почему ты спрашиваешь меня? — Потому что в таких вопросах ты разбираешься лучше, — говорит Дазай. — Мне уйти? Чуя не знает, что сказать. Было бы разумно ответить «да». — Твоя одежда еще не высохла, — вместо этого отвечает он. — Видимо мне придется остаться на ночь, — говорит Дазай. — Поднимайся. Я хочу сменить простынь. Дазай послушно встает. Морщится, когда из него вытекает сперма. Чуя сглатывает, пытаясь подавить чувство глубокого удовлетворения. — Но никаких обнимашек. — По рукам, — тихо отзывается Дазай. Отходит в сторону, чтобы не мешать, и, пока Чуя перестилает простынь, приносит полотенце. Молча и задумчиво вытирает сперму. Свою, но не Чуи. Чуя невольно протягивает руку и гладит его по щеке. — Только не говори, что я сломал тебя. — Я просто задумался. Вздохнув, Чуя забирается на кровать. — О чем? — Ответ тебе не понравится. — Разве бывало иначе? — Я думаю об Оде, — признается Дазай, и от его слов становится чуточку больно. Ну и хорошо: значит, он не врет. Не говорит то, что Чуя хочет услышать. — Я думал, что он бы приятно удивился из-за… — Немного помолчав, Дазай заканчивает: — Вот этого. — О, — говорит Чуя, откидываясь на подушки. — Тогда ладно. Дазай устраивается рядом, кладет голову возле его плеча. Кажется, что он думает о чем-то еще. Через несколько секунд он улыбается и говорит: — Спокойной ночи, Чуя. — Ночи. Чуя все еще не уверен, что может назвать свои чувства любовью, но, кажется, он к ней близок.