Дети войны

Дейдара опускает тарелку с едой на кухонный стол. Звук получается очень громким: он тут же морщится и раздраженно плюхается на стул напротив, убирает волосы за уши, а после кидает молчаливый взгляд на Обито. Тот подпирает щеку рукой, перебирая палочками листья салата. Почти не ест. Дейдаре в горло кусок не лезет, но он подхватывает блестящий от масла ломтик дайкона и отправляет его в рот, буквально заставляя себя жевать. Его лицо угрюмое и убийственно мрачное. — Ну. Он нервно стучит пальцами по столу. Обито поднимает голову, равнодушно глядя ему в глаза. — Мне пожелать тебе приятного аппетита? — У меня его нет. Сухая усмешка. Рубцы на подбородке тянутся, становятся глубже и ярче. Дейдара видит, что Обито сильно измотан: кое-где провисают шрамы, кожа кажется бледнее, чем обычно. Сейчас он совсем другой. Как будто что-то в нем изменилось, как будто за этот месяц с ним что-то стало нет так. Эта личная обида, в которой он никогда не признается — ее сложно заметить, но она в напряженной позе и в сдержанно сжатых губах, в том, как Обито сводит брови и с каким выражением отодвигает тарелку в сторону. — Я тоже не голоден, — произносит он и поднимается, но Дейдара резко подается вперед и перехватывает его за предплечье, заставляя остаться на месте. — Сядь. Кажется, Обито удивлен. Голос у него холодный и беспристрастный, но сам он словно оживает. — Чего ты хочешь? — Поговорить. — А нам есть о чем? Дейдара прикрывает глаза. Он кивает в сторону стула, настаивая на своем, и Обито послушно садится обратно, вырывая руку из его хватки. — Чего ты хочешь? — повторяет он. Дейдара вновь берет тонкие палочки и гнет их в своих пальцах, рискуя сломать пополам. Безразличие. Однажды оно сделало его самоубийцей. Безразличное лицо Итачи еще долгие годы снилось ему в кошмарах: он подрывался с мыслями об ублюдке Учиха и ненавидел его сильнее, чем когда бы то ни было, потому что он продолжал отравлять его жизнь, даже будучи сгнившим трупом. Другой Учиха просыпался следом, чтобы его успокоить. Он валил Дейдару на спину, прижимал его запястья к кровати, глядел своим неполноценным шаринганом и убеждал, что теперь у них все хорошо. Хорошо. Это просто детская травма. Удар по самолюбию, который перерос в одержимость. Дейдара никогда не отличался терпеливостью: он не умел выносить равнодушие, не владел собой, когда его игнорировали, бесился от одной мысли, что кто-то может отнестись к нему, как к пустому месту, но именно этим он занимался последние пару недель — притворялся, что ничего не происходит, успешно делая вид, что мечты и надежды Обито не разрушены по его вине. Дейдара опускает голову. Прячется. Палочки неприятно трещат. — Иногда, — начинает он, не отвечая на вопрос, — для того, чтобы понять, о чем ты думаешь, мне достаточно просто посмотреть тебе в глаза. — Это несложно. У меня он один. — Да что ты за сволочь такая? Обито щурится и усмехается, но в усмешке этой нет ничего хорошего. Он слегка наклоняется ниже в каком-то зверином, абсолютно хищном жесте, и в тусклом освещении кухни глубокие шрамы выделяются особенно сильно. — Ты же себе места не находишь, — говорит он с таким ядом, что Дейдара изумленно замирает. — Тебе жаль, Дейдара. Тебе стыдно за то, что ты делаешь. Дейдара быстро отворачивается. Он не любит, когда кто-то видит, как он позорно краснеет. — А что я делаю? — он огрызается. От собственных слов становится только хуже. — Что ты от меня хочешь, м? Чтобы я извинился? Да, черт, мне стыдно! Ты сам это знаешь, так что еще ты от меня ждешь? — Ничего, — Обито пожимает плечами. Он вновь поднимается — Дейдара мигом вскидывается, боясь, что он собрался уйти: плюет на свое смущение, готовый снова схватить его за руку. Ему правда стыдно: жар все не сходит с горящих щек, в глазах нещадно темнеет, а от привкуса железа во рту тянет блевать, как будто вся кровь из тела решила разом ударить в голову. Обито всегда искусно выводит его на эмоции, как когда-то это делал Тоби. — Ничего я от тебя не жду, — продолжает он спустя секунду, выбрасывая в урну остатки еды. — Особенно извинений. Ты ни в чем не виноват. Это все я, понятно? Дейдара вздергивает бровь и напряженно, издевательски смеется. Ну, конечно. Что за мерзость. Брать вину на себя — это глупо, бессмысленно и нелепо, но кто, как не Обито мог пойти на такое в подобный момент. Дурак. Какой же дурак: ужасный, безжалостный, неисправимый. Без капли совести и справедливости — слишком жестокий по отношению к самому себе. Разгоряченная чакра ревет в его теле, посылая в воздух импульсы агрессии и опасности; он злится, да так, что Дейдаре приходится игнорировать потребность инстинктивно ответить боем. — Что за бред ты несешь? — шипит он сквозь зубы и бьет кулаком по столу, разбивая палочки вдребезги. — Ты здесь не при чем! — Случившееся было очевидно с самого начала. Дейдаре смешно. Он громко фыркает и смеется снова, пока Обито продолжает искать ему оправдание. — Перестань, — он морщится с пренебрежением и чуть повышает голос, но после тут же косится куда-то вглубь дома. Успокаивается, мигом взяв себя в руки. — Я говорю тебе о серьезных вещах, а ты меня не слушаешь. Ты вообще помнишь, кто я такой? Ты помнишь, сколько людей я убил? Сколько детей я отставил сиротами? На что я еще готов был пойти? Это плата, Дейдара. Они все мертвые — семьи, которые я разрушил. У них могло быть прекрасное будущее, совместные ужины, хорошее детство. И что в итоге? Мой учитель, его жена. Даже они… — он вздыхает, пытаясь собраться с мыслями. — Их нет. А я есть. У меня родился ребенок. Я стал отцом. Я никогда не позволял себе мечтать о чем-то подобном. Имею ли я право на семью, после всего, что сделал? Имею ли я право на тебя? Я счастлив, и это неправильно. Я не должен быть счастливым, пока люди страдают от того, каким эгоистом я раньше был. Дейдара теряет запал. Он обессиленно прикрывает глаза, позволяя Обито высказаться и давая ему выпустить пар. — Ты был прав, — продолжает он. — Ты говорил, что это иллюзия. Мы не можем жить нормально, это так не работает. Сколько лет потребуется ребенку, чтобы понять, что он растет в семье, где его не любят? — Я не знаю, — раздраженно отзывается Дейдара, тут же меняя тему. На это ему действительно нечего было сказать. — Думаешь, что все идет так хреново, потому что ты проклят, м? В этом твоя вина? Чушь собачья. Ничего глупее в жизни не слышал. Хватит вести себя как подросток, ты, королева драмы. Он встает и бьет ногой в ножку стула, задвигая его за обеденный стол. Тоже злится — чакра струится по венам, бурлит вместе с кровью и копится в каждом из ртов. Дейдара сжимает ладони в кулак, подавляя желание все здесь к чертям взорвать. — Я говорю то, что думаю, — спокойно отзывается Обито. — Не шуми, пожалуйста, ты разбудишь мою дочь. Вот как. Дейдара сглатывает, обнимая себя руками. Он даже не думал об этом, пока Обито ему не напомнил. — Извини, — немного пристыженно. Под ложечкой неприятно сосет. — Я тебя выслушал, а теперь послушай меня. Ублюдок. Очнись. Ни в чем ты не виноват. Это я оставил тебя одного, это я тебя бросил, мне стыдно не просто так. Я обещал тебе, что все будет нормально, но ни черта, не нормально, Обито. Моя вина — настоящая, а твоя лишь в твоей голове. Он подходит чуть ближе — Обито вздрагивает: возбужденная чакра тухнет и гаснет следом за ним. Он хмурится и медленно качает головой, а лицо его — до этого измотанное и уставшее, теперь почти не выражает эмоций. — Я тоже внес свою лепту. — Внес, — Дейдара соглашается и спокойно кивает. — Ты делал плохие вещи. Но я тоже их делал, и отрицать ты это не станешь. Я убивал и получал удовольствие — женщины, дети, мне было плевать. И что? Мы не люди теперь? Это давно прошло. И ты исправляешься, черт. Дейдара выдавливает улыбку. Вытягивает руки и кладет их Обито на грудь: тот не сопротивляется, внимательно глядя ему в глаза. Дейдара гладит его по ребрам, спускается к талии, скользит дрожащими пальцами к пояснице — обнимает, прижимая к себе, и упирается подбородком в ямочку между ключиц. Обито теплый, большой и сильный, трогать его приятно, особенно просто так. Когда без секса, без похоти — простые объятия: легкие и открытые, несущие защиту, облегчение и любовь. Дурак. Какой же он дурак: глупый и самый родной. — Оглянись вокруг, м, — шепчет Дейдара и улыбается чуть шире, когда Обито обнимает его в ответ. — Все в этой чертовой деревне тебя любят. Ты им нравишься, мой хороший, этого у них не отнять. Они знают тебя настоящего, и я знаю тебя настоящего, Обито, ты изменился, ты больше не тот человек. Отпусти себя. Ты имеешь право на счастье, каждый его имеет. Никто не обязан платить за ошибки всю жизнь. Обито рвано вздыхает. Он наклоняет голову и утыкается носом Дейдаре в макушку, всхлипнув так, как будто вот-вот заплачет. — Я буду ужасным отцом. — Прекрасным, — возражает Дейдара. — Ты будешь прекрасным отцом, вот увидишь.

***

Острый нож рассекает мягкую плоть. Грубый рывок — и по комнате разносится звук ломающейся кости. Это даже приятно. Дейдара усмехается и тянется руками к грязной тряпке, вытирая с пальцев подсохшую кровь. От мерзкого запаха сводит живот — это внутренности, жир и соки, в которые он испачкался почти по локоть. Ему не привыкать. Он с самого утра пытается готовить: разделывает мясо, чтобы его запечь. — Выглядит жутко. Дейдара вздергивает бровь и скашивает взгляд на Обито. Улыбается. Он пребывает в состоянии эйфории все те несколько недель, что они живут вместе. Ни на что не жалуется. Наслаждается приятным домашним чувством, о котором никто из них раньше не знал. Разделяет с Обито обязанности, будто это также естественно, как дышать. Ему нравится. Ему нравится думать о том, что они близки. Что из них выходит настоящая семья, намного лучше той, что у него была в детстве. — Что именно? — Твоя ангельская внешность и желание убивать. Дейдара в шоке застывает, а после щурится и перехватывает нож поудобнее. — Что ты сказал? — с угрозой произносит он. — Ангельская? Обито только смеется. В последнее время он делает это часто. Дейдара любит его смех, потому что он чувствует близость с Обито, когда тот ведет себя так, как будто не представляет угрозу для человечества. Он смотрит с теплом. Он открытый и добрый. Он улыбается в ответ и тянется к Дейдаре, забирая из его рук окровавленный нож. Ласково трогает щеку, стирая разводы и брызги крови своим рукавом. Его прикосновения нежные и трепетные, а сам он словно действительно начал вторую жизнь. Дейдара морщится и пытается увернуться, но быстро сдается и отводит смущенный взгляд в сторону. — Тебе здесь нравится, семпай? — спрашивает Обито так, будто хочет добавить: со мной. Дейдара фыркает и трется щекой об его ладонь, пока та скользит дальше, к шее и убранным в хвост волосам. — Нравится, м, — отвечает он и мысленно добавляет: с тобой. Неуклюжая рука Обито гладит его затылок, рассылая по коже болезненно-приятные мурашки. — Это и есть серьезные отношения? — Может быть, — Обито мнется. — Я имею в виду, что до какого-то момента вообще сомневался, что могу испытывать чувства. Мне неизвестно, что такое… отношения. Ах, это. Черт. Дейдара цокает языком, словно пытаясь показать, что это полнейшая чушь. — Это полная чушь, — озвучивает он свои мысли. — Все не так. Ты испытываешь чувства, иначе тебя бы здесь не было. — Наверное, — Обито прячет глаза. Улыбка на его располосованных губах становится застенчивой и неловкой. — Ты прав. Но мне не нравится это слово. Отношения. Оно пустое. Мы — нечто большее. — Что же? — Семья. Дейдара тоже прячет глаза. Ему немного стыдно, к лицу прилипает кровь, потому что к подобным признаниям все еще сложно привыкнуть. — Семья, — подтверждает он. И тут же меняет тему, иначе градус неловкости станет настолько серьезным, что ему придется сгореть от собственного жара в щеках. — Что насчет семейных решений? — О чем ты? Дейдара неопределенно пожимает плечами. Это странно, до сих пор невозможно — поверить в то, что их связь имеет перспективы на будущее. — Деньги быстро закончатся, — он рассеянно трет острый локоть. — То, что осталось после Акацуки надолго не хватит. Нам придется работать. Кем вообще работают гражданские люди? Обито издает облегченный смешок и наклоняется, привычно целуя Дейдару в лоб. Его дыхание дрожит — Дейдара знает, что не ему одному признания в чувствах даются с большим трудом. — Не беспокойся об этом. — Мне сделать вид, что я не заинтересован? — Желательно. — Тогда я заинтересован вдвойне. Во взгляде не только тепло. Обито всегда смотрел на Дейдару так, словно он — его недопустимая мечта. Такова уж суть его глаз. — Ты будешь злиться, — вяло отпирается он и осторожно, будто на пробу, проводит пальцами по линии позвоночника. Дейдара снова щурится, но сам жмется ближе, подставляясь под доверчивую ласку. — Что ты опять задумал, м? — Меня волнует твоя безопасность, — нехотя признается Обито. — О том, что я живой, никто не знает, и маску я ни перед кем, кроме тебя, не снимал. Всех тех, кого я убивал, я убивал от имени Учиха Мадары. А это значит, что… — Что ты не нукенин, — прерывает его Дейдара и тут же продолжает. — А я да. К этому ты клонишь? Обито тычется лбом в его лоб и трется совсем невесомо. Он так сильно жаден до прикосновений, словно всю жизнь был от них ограничен, а теперь отчаянно пытается наверстать упущенное. — Ты ведь знаешь? — шепчет он, сжимая Дейдару в своих руках. — Нас не убьют, потому что я не позволю, но дело не в этом. Ты знаешь, в чем? Дейдара выдыхает, медленно кивнув, и трется лбом в ответ, потому что теперь это для них привычно и нормально. Конечно. Конечно, он знает. Ничего лучше этой деревни уже не будет. — Мы должны пустить здесь корни и обеспечить себе спокойную жизнь, — продолжает Обито. Дейдара вскидывает брови и хмурится, чувствуя, как предательски пересыхает в горле. — И как ты собрался ее обеспечить? — Везде есть лидеры, даже в мирной деревне. Я смог убедить их, что ты раскаиваешься, что хочешь исправиться и тебе очень жаль. Их недоверие было оправданным, но так уж вышло, что в умении вешать людям на уши лапшу я преуспел. Он усмехается, дернув Дейдару за челку. Тот медленно серьезнеет и хмурится еще больше, окидывая Обито недоверчивым взглядом. — И что дальше? — Мы сошлись на выгодных условиях, — спокойно отвечает Обито, глядя смотрит ему в глаза. — Я, как единственный дееспособный шиноби, буду выполнять работу, которую не могут доверить обычным людям, а тебе позволят беспрепятственно жить тут со мной. Это не гарант защиты, но лучше, чем ничего. Дейдара отстраняется, бездумно замечая, что испачкал кровью одежду Обито. Внутри оседает неприятное чувство, словно Обито заботится о нем, но заботится так, как будто Дейдара сам не может за себя постоять. Эти мысли неправильные, ведь он просто хочет, как лучше, но уязвленная гордость болезненно возится где-то в груди. Разве Дейдара когда-нибудь мог ее подавить? — И как ты уговорил их платить тебе деньги? — спрашивает он, пытаясь не звучать уязвленно. В самом деле, у них только все наладилось, Дейдара впервые на своей памяти не желает вступать в конфликт. — Угрожал или давил на жалость? Обито прыскает и демонстрирует гордо вскинутый подбородок. — Я прирожденный дипломат. — А я не нуждаюсь в твоей защите. Черт. Не сдержался. Дейдара проклинает свой длинный язык, а Обито лишь хмыкает, как будто он ждал, что Дейдара скажет что-то подобное. — В этом я не сомневаюсь. — Тогда не надо меня защищать, м. Обито качает головой, а его сухие губы трогает дрожащая улыбка. — Я же говорил, что ты будешь злиться. — А что ты мне предлагаешь? — Дейдара раздражается и мрачнеет. — Ждать тебя с миссий, готовить тебе еду? Я что, твоя жена? Я не жена, Обито, я — элитный подрывник, наемник, террорист и бывший член Акацуки. Я согласен сидеть дома, но не при таких условиях. Я даже готовить не умею! Обито слегка задирает голову и смеется. Вокруг его глаз появляются смешные морщинки. Дейдара пораженно замирает, а после кривится и снова тянется к рукояти ножа. — Ублюдок! Обито вскидывает руки в мирном жесте, продолжая по-детски смеяться. Сейчас он так напоминает Тоби, что кулаки чешутся от желания ему врезать. Дейдара клацает зубами и яростно машет ножом, но он прорезает лишь воздух и нематериальное тело Обито. Чертов шаринган. Чертов Учиха. Дейдара с рыком вонзает лезвие обратно в жилистое мясо. — Весело тебе?! — Семпай, мне не нужна жена, — Обито перехватывает обе его руки, почти радостно целуя рты на ладонях. Дейдара едва не фыркает. — И не надо тебе меня ждать. Мы не в Какурезато, миссии если и будут, то быстрые и незначительные. Это даже миссиями сложно назвать. Успокойся, пожалуйста. Он нежно целует его запястья и даже уродливый шов на локте. Дейдара пыхтит, его щеки пылают, он пытается вырваться, хоть в этом и нет нужды. Он тоже улыбается, что он еще мог сделать, но деланно морщится, когда Обито привлекает его к себе. — И я не раскаиваюсь, — хмуро добавляет Дейдара. Обито, посмеиваясь, дышит ему в шею. — Ну не мог же я им сказать правду.

***

Кровать впервые настолько жесткая. Дейдара вертится и не может найти себе места, смотрит в потолок, а иногда — на Обито: тот повернут к нему спиной и почти с головой укрыт в одеяло. Такой уютный. Дейдара тепло улыбается и тянется к нему рукой. Он ласково ведет ладонью по его плечу и слушает размеренное тихое дыхание — Обито едва заметно дергается, но его дыхание все равно не меняется. Отросшие черные волосы разметались по светлой подушке. Дейдара любит с ним спать. В первые годы он постоянно отпихивал Обито от себя и ворчал, когда тот пытался обнять его во сне, а после привык и вошел во вкус — краснел и смущался, но обнимал его сам, оправдываясь тем, что Обито просто удобный. Сейчас вспоминать все это было немного грустно. Многие вещи для них стали обычной рутиной. Дейдара жмурится и наклоняется, аккуратно целуя Обито в макушку. Торчащие пряди ласково щекочут его нос, а легкие сжимаются от приторного запаха прогнившего дерева. Так, наверное, пахли все клоны Сенджу. Так пахло от Зецу, так пахла правая половина Обито. Дейдара осторожно поднимается, выскальзывает из-под одеяла, встает на непослушные ноги. Завязывает пояс темного халата и решительно выходит из спальни, останавливаясь у входа в соседнюю комнату. Там темно и тоже кто-то дышит: также тихо и также размеренно. Он сглатывает и замирает. Месяц. Бесполезная трата времени. Они ведь даже не придумали девочке имя. Дейдара не имел понятия о том, как она выглядит и как себя ведет. Была ли она шумной? Тихой? Быстро развивалась? Он не знал и то, как Обито к ней относится. Любил ли он ее наивной отцовской любовью или же считал ошибкой, как однажды сказал Дейдара? Был ли он рад тому, что у него появился ребенок, или жалел о том чертовом дне, когда они оба на это решились? Сердце больше не бьется. Молчит. Дейдара слабо подается вперед и вдруг понимает, что не сегодня. Нет. Это был глупый порыв. Он только ее разбудит. А вместе с ней он, конечно, разбудит и Обито, которому необходим был нормальный сон. Лучше не надо. Может, в другой раз. Он отступает на шаг назад и как-то вяло плетется на кухню, желая отсидеться там, пока не захочет спать. Потом он обжигает о кружку свои ладони. В ней горячий, пахнущий травами чай. Мелкие ветки, подгоняемые ветром, бьются о стекла в зашторенных окнах. Идиллия ночи. Безлунное небо делает ее темнее. Дейдара не включает свет и задумчиво смотрит под ноги, а прозрачный пар оседает теплом на его лице. Он медленно пьет и не чувствует вкуса, проталкивая в горло горький кипяток. Около стены мелькает тень. Дейдара хмуро сводит брови, проследив за ней мрачным взглядом. — Зачем ты встал? — недовольно спрашивает он. Обито хмыкает и подходит ближе — на нем такой же черный халат. — Тебя рядом не было. Ясно. Наверняка подумал, что он снова ушел. Дейдара кривится в болезненной усмешке и делает последний глоток. — Я здесь. Он разворачивается и опускает грязную кружку в раковину. Стоит и ждет. Обито бесшумен в каждом своем движении, но Дейдара знает, что будет дальше. Он закрывает глаза, начиная заметно дрожать. Они не были друг с другом весь этот чертов месяц. Или больше? Он уже и не помнит. Крепко хватается пальцами за скользкую поверхность кухонной тумбы, чувствуя, как легкие наполняются тяжестью. Кусает нижнюю губу. Срывается, когда Обито жмется носом к его волосам, а грудью — к напряженной спине. По телу тут же проходит волнительный спазм. — Я знаю, что тебе снятся кошмары, — хрипло произносит Обито. Дейдара откидывает голову ему на плечо. — Клан Учиха. Итачи. Шаринган. Сколько лет тебе было? Пятнадцать? — Шестнадцать. — Ты уже тогда был очень красивым. Дейдара смеется. Выходит слегка истерично. Обито отводит прядь его волос в сторону, наклоняется и нежно целует в шею. Боже, как это приятно. Ему хватает всего несколько прикосновений, чтобы почувствовать жар. — Мне тоже снятся кошмары, — шепчет Обито ему на ухо, мокро прикусывая мочку. Его горячие ладони скользят по груди и ребрам, ослабляют пояс, забираются под темную ткань. — Знаешь, что мне снится, семпай? — Что? — Ты. Дейдара плаксиво всхлипывает. — Мне снится Третья война шиноби. Тебе столько же лет, сколько и мне. Мы с тобой в одной команде, — бедра медленно трутся о бедра, — и я люблю тебя. Он не хочет слушать. Только не так. Он бы отдал все, чтобы не знать. Но слова Обито сковывают его нутро и душат, не дают убежать, а сильные руки стискивают, прижимают ближе — не шевельнутся, не вырваться из цепких объятий. Дейдара будто в ловушке — ловушке губ и ласкающих пальцев, в ловушке знания о том, как сделать ему хорошо. Он прогибается в пояснице и трется в ответ — чужое возбуждение горячее и твердое, еще приятнее через одежду. — А ты меня — нет. Я все думаю: почему? Почему никто не хочет меня любить? Я хуже остальных? Я не такой, как другие? Чего мне не хватает? Смелости? Решительности? Я хотел тебе признаться. У тебя были такие красивые волосы. Дейдара всхлипывает вновь. Чуть громче — в тот момент, когда Обито вдыхает запах его волос. И все-таки он сумасшедший. Каждый Учиха — больной на голову. — Я хотел связать с тобой свою жизнь. Хотел, чтобы ты носил мою фамилию, а потом я бы стал Хокаге и изменил этот проклятый мир. Такие детские мечты. Я жаждал видеть тебя перед собой каждый день, а в итоге получил твое мертвое тело. Ты умираешь, Дейдара. Каждый раз ты просто умираешь. Одна ладонь Обито скользит ему между ног. Дейдара дергается, стонет, зажимая себе рот, кусая собственные пальцы, пытаясь заглушить рвущиеся наружу звуки. Ему так хорошо. И так плохо. Обито слишком безжалостен и жесток. Он везде и всюду — его низкий голос, его громкое и рваное дыхание. — У тебя дыра в груди. Прямо здесь. И я ничего не могу с этим сделать. Дейдара опускает размытый взгляд вниз. Его ресницы влажные. Вторая рука Обито проходит сквозь его грудную клетку, там, где судорожно дергается сердце. Будто бы он сам проделывает в ней дыру.  — Мне так страшно. Во мраке опасно сверкает узор мангеке.  — Мне всегда очень страшно. Дейдара зло пихает его плечом. Обито поддается, позволяя себя оттолкнуть. Полы халата, что разъехались в стороны, обнажают Дейдару почти целиком, а Обито, ублюдок, жадно следит за каждым его движением, за каждым открытым участком кожи, будто ему нравится, что складки одежды не прячут, а выставляют его тело напоказ. — Что дальше, м? — сквозь зубы шипит Дейдара. Напротив голодно фосфоресцирует шаринган. — О чем ты думаешь, когда просыпаешься? Обито ухмыляется. Дейдара давит ладонью на его твердый живот и прижимает бедрами к крышке стола. Теперь он ведет. Возбуждение лишь усиливается, отдается дробью в пылающих висках. — Я просыпаюсь и вижу, что ты спишь рядом со мной, — отвечает Обито, глядя на него сверху вниз. — Ты живой и теплый, а твои волосы лезут мне в рот. Это лучшее чувство в мире. Дейдара снова смеется. Он дергает за пояс халата Обито, нетерпеливо раздевая его следом. Обито водит ладонями по его шее, по ключицам, мнет черную ткань, но все равно не снимает, а лишь тычется губами во влажный от пота висок и стискивает талию, придвигая плотнее к себе. Дейдара шумно вздыхает. — Прости меня, — произносит он. Слова вырываются неосознанно. — Я отвратительный. Обито чувственно трется носом об его скулу. — Ты глупый ребенок, — говорит он, улыбаясь. — За что мне тебя прощать, ребенок? — Я не ребенок, — возражает Дейдара. — Мне почти двадцать шесть. Это ты — старый хрен. Обито замирает на полпути к его приоткрытому рту и обиженно сопит, а Дейдара уверен, что именно таким он был до того, как получил свои шрамы. Таким он должен быть всю свою жизнь. — Какого черта? Я не старый! — Боже, Обито, заткнись. Он берет лицо Обито в ладони и целует, не разжимая губ. Язычки осторожно лижут обе его щеки, особенно старательно — правую, израненную и изъеденную временем. Поврежденная кожа намного чувствительнее, намного нежнее обычной, поэтому Обито часто дышит, продолжая улыбаться, и стаскивает с Дейдары надоевший халат, небрежно бросив его на пол. Поцелуи становятся короткими, резкими, больше похожими на укусы. Это вкусно и влажно. Обито ласкает его всего, везде, где может дотянуться — Дейдара чувствует горячие касания на спине и животе, на ягодицах и бедрах. — Прости меня, — настойчиво повторяет он. Обито молча ныряет вниз и гладит губами рубцы печати. Дейдара крупно вздрагивает, впиваясь ногтями в чужие плечи, и притирается снова, сдерживая громкие стоны. Швы пропитываются слюной, как губка, а массивный язык разводит их в стороны, словно тоже хочет получить поцелуй. Обито мягко фыркает. Смыкает рот вокруг соска — облизывает и кусает, оттягивает и сводит с ума за собой. — Обито, — как в бреду шепчет Дейдара срывающимся голосом. — Обито, ты… — Я прощу тебя. Губы — еще ниже, считают ребра и выпирающие кости. Обито проводит этими губами по сладко дрожащим мышцам внизу живота и поднимает красный, затягивающий в бездну взгляд. Шаринган никогда не казался таким красивым. — Я прощу тебя, если ты пообещаешь мне, что не умрешь. Пожалуйста. Он с удивлением смотрит на то, как Обито опускается перед ним на колени. — Я не хочу, чтобы ты умирал. Дейдара жмурится от удовольствия и стонет на выдохе, когда вокруг него смыкается горячая мякоть рта. Когда она движется глубже и глубже, а бедра подрагивают от желания толкнуться ей навстречу. Когда рука зарывается в черные волосы и с силой сжимает их у корней. Когда узко и жарко так, что становится трудно дышать. Он не может ответить. Нечего. Все это уже было — и смерть, и дыры в чужой груди, и красивые женские волосы. Это было не с ним, это было давно, и он не знает, каково это — терять людей, которых ты любишь, каково быть Учихой, который всех потерял. Когда-то искусство было для него всем — его жизнью, его страстью, его погибелью, а взрывы — его детьми, любовниками и друзьями. Он готов был отдать им себя всего, без раздумий, он бы умер за них молодым, как однажды сказал Сасори. Но отдался он только Обито. — Не умру, — произносит он хрипло и задыхается. — Обещаю. А к горлу подступает что-то горькое и соленое. Может быть, это любовь.

***

Двадцать Дейдаре исполнится только через два месяца, но пить он уже умеет. Это они выясняют, когда задний двор утопает в опавших листках глицинии и прочих цветущих деревьев — Обито вытаскивает его из дома посреди ночи, и в руках у него небольшие бутылки саке и две чаши из глины, что весело стучат друг о друга. Вкус рисовой водки привычно горчит на губах. Они садятся на прохладную с весеннего дождя траву и, захмелев, Дейдара без раздумий валится назад, уткнувшись головой в доверчиво подставленную грудь. Обито заботливо ласкает его волосы, аккуратно разделяя спутанные пряди пальцами. На дне бутылки с широким горлышком плавает бутон нежно-розовой вишни. — Кто мы друг для друга? — с усмешкой спрашивает Дейдара, делая осторожный глоток. — Любовники? Партнеры? Супруги? Мы ведь живем вместе, должно же это как-то называться. Тело приятно немеет. Дейдара чувствует слабую легкость в ногах. Он подставляется под ласковые пальцы на затылке и расслабляется настолько, что может запросто здесь уснуть. — Не припомню, чтобы ты делал мне предложение, — шепотом отвечает Обито, опустив подбородок ему на макушку. — А все остальное слишком банально. Какая разница? Ты мой семпай. — И все? — Дейдара фыркает и тянется к открытой бутылке, отставив в сторону опустевшую чашу. — Ты такой скучный. Никакой фантазии, м. — Ну хочешь, поженимся? — Нас из храма выгонят. — Можем сделать это прямо сейчас. Дейдара прикрывает рот и пьяно смеется: тихо, глупо, но искренне и довольно. Он поднимает глаза на Обито — тому на макушку осыпалось несколько розовых лепестков — и смеется чуть громче, расплескав остатки саке по зарослям свежей травы. От ленивого пресыщения двоится в глазах и ужасно ведет. Дейдара нетвердо встает на колени, смущенно стряхивает сакуру с черных коротких волос, приподнимает лицо Обито за подбородок и аккуратно целует в скулу, а после — в щеку, иссеченную грубыми шрамами. Фыркает еще раз, продолжая смеяться: — И как же мы это сделаем? — Мы должны помолиться Ками. Обито улыбается тоже. Дейдара хмыкает, придвигается ближе и прижимает его голову к своей груди — тот точно услышит, как бешено бьется сердце. Они гладят друг друга, ластятся, как могут, пока алкогольная дымка витает вокруг вместе с запахом пыльцы и цветов. У них был красивый и красочный двор: с невысокими деревьями, обросший кустами и живностью — цикадами, поющими круглые сутки, пауками, плетущими блестящие нити прямо на балках покатой крыши. В пристройке возле дома, которую Дейдара успел присвоить себе, на маленьком подоконнике скромно цветет пара кактусов, что осталась от прежних хозяев. — Я не умею молиться, — с внезапной грустью признается Дейдара. Он опускает ладони к земле, срывает гибкий колокольчик под корень и со слабой усмешкой заправляет его Обито за ухо. — Что мне сказать? — Как сильно ты меня любишь. — Вот еще. Обойдешься, м. Обито нежно проводит пальцами по его спине. Им на голову вновь осыпается сакура, но на нее уже никто не обращает внимание. — Просто попроси благословления. — Почему только я? — Я тоже попрошу. Дейдара вздыхает и смотрит на небо, словно кто-то должен посмотреть на него оттуда в ответ. Но там — ничего, лишь Большая Медведица и ярко сверкающая полная луна. — Благослови нас? — с сомнением произносит он. Обито резко толкает его в траву, наклоняется, усмехнувшись, и Дейдара ловит его смеющийся взгляд. Его лицо обдает горячим дыханием, а нутро пробирает до краснеющих мочек ушей. Чем они сейчас занимаются? — И кто из нас скучный? Это было ужасно! — Ну извините! — Дейдара шипит, хоть ему очень весело, и он вот-вот засмеется снова. — Теперь твоя очередь, м! Обито тоже смотрит на небо. В черном зрачке его бедного глаза отражаются светлые крапинки звезд. Красивый. Он очень красивый со всеми своими изъянами: одноглазый, в рубцах и шрамах, разорванный надвое и насильственно сшитый заново. Все в нем: его потасканная кожа, стежки на его теле и крупные белые пятна, места, где смежаются жаркая плоть и грубые ткани чужой ДНК — все это, вместе с грязной подноготной его секретов и прошлым, которое не каждый способен принять, теперь безоговорочно принадлежит Дейдаре. Какое извращенное понятие прекрасного. — Нам не нужно ничье благословление, — тихо бормочет Обито. Он медленно кивает, словно что-то для себя решая. — Благословим себя сами. Боги все равно не на нашей стороне. Дейдара хмыкает себе под нос. Привстает, опираясь на локти, и ловит упавший из-за уха Обито маленький фиолетовый колокольчик. Он яркий, с немного рваными по краям лепестками, уже увядающий, но пахнущий нежно и сладко. Кажется, Дейдара почти слышит его ласковый перезвон — тот разносится вместе с ветром, вместе с шелестом опавших цветков. — Я не против, — он вновь улыбается, торопливо прижавшись к губам напротив. Обито насмешливо качает головой и с хитрым прищуром отстраняется, увернувшись от его поцелуя. — Семпай, мы не закончили. — Ты меня достал. Обито, невозмутимо выпрямившись, садится обратно на землю. Он берет в руки опрокинутую Дейдарой чашу и наполняет ее до краев уже выветрившейся на воздухе водкой. — Мы должны закрепить наш брак, — с серьезным видом объясняет он. Протягивает Дейдаре чашу, а после быстро наполняет свою. — Нужно обмениваться чашами и отпить из них по три раза. Это можно назвать сан-сан-кудо, если отбросить некоторые формальности. Свадебная церемония. Дейдара садится следом — скрещивает ноги и с любопытством пьет саке первым. Слегка припухший язык уже не чувствует горького вкуса. — А что потом? Они действительно это делают — пьют по глотку, передавая друг другу чаши. По телу вместе с алкоголем разливается жидкий огонь. Это так хорошо — и их глупый, дурашливый брак, и внимательный, цепкий взгляд Обито, который он не отрывает от Дейдары, пока тот совсем не красивым жестом поправляет упавшие в водку волосы. Мокрые пряди бессовестно липнут к щекам. — Клятва в верности, — отвечает Обито. Дейдара вздергивает бровь и криво ухмыляется, вновь отбрасывая чашу в сторону. — И кольца будут? — Нет, прости. — Тогда в чем смысл? Он снова становится на колени. Снова придвигается ближе с открытым намерением получить свой положенный поцелуй. А Обито все играется. Даже без додзюцу его глаз наполняется красными всполохами. Он ничего не говорит и просто наблюдает — за тем, как Дейдара одним мягким движением заставляет его опуститься на спину. Наблюдает за его пальцами, пока те сминают ткань темной свободной одежды, пока рвутся выше, огладив всю шею и грудь. За тем, как он лениво нависает сверху, а концы его длинных волос скользят по рельефам ребер и изгибам широких плеч. — Ты же будешь мне верным? Ублюдок. Дейдара фыркает и страстным движением проводит языком по его приоткрытым губам. — Посмотрим, — он тоже играется, потому что иначе уже не может. Чертов Тоби и чертов Обито — одна огромная, откровенная провокация. — Может, когда ты станешь совсем старым, найду себе кого-нибудь помоложе, м. Они целуются — глубоко и мокро, до тихих стонов и боли внизу живота. Руки Обито путают его волосы на затылке, а Дейдара агрессивно толкается языком ему в рот, слизывая с неба терпкий вкус саке и сладость их общей слюны. Ему нравится целоваться, особенно, когда так: волнительно, томно и жарко, когда поцелуй — не борьба. Добровольная капитуляция. Заранее проигранный бой. — Семпай, семпай, — горячо шепчет Обито, когда они нехотя отрываются друг от друга. От рта до рта тянется тонкая влажная нить. — А вы теперь мой муж. — Я так счастлив, — Дейдара едва не мурлычет. — Если ты хоть раз попробуешь назвать меня Учихой, я зарежу тебя во сне. Еще один поцелуй. На этот раз медленный, но не менее страстный. Они целуются, целуются и целуются, пока губы не начинают нещадно саднить. Это больно и очень приятно — все происходит, будто в огненном мареве. Алкоголь кружит голову и хочется еще и еще. Еще и еще. До крови, до жара, до спутанных мыслей. До снятой одежды и долгого слияния тел. — Учиха Дейдара… — Заткнись!

***

Это происходит. У всего есть свой предел. Просто однажды Обито шепчет ему «идем», а Дейдара не видит причин отказаться. Их больше нет. Он налегает на ручку двери. Обито подталкивает его в лопатки, нервно смеется, говорит возбужденно и дергано. Его интонации странные, рваные — он волнуется так, что голос неловко дрожит. — Я рад, что ты решился. Решился. Громко сказано. Дейдара машет головой и останавливается, намеренно держась в стороне. Он соблюдает дистанцию, прячется — мнется, не нарушая границ. Эта комната единственная в доме, где он может чувствовать себя ненужным. Чужим. Неуместным — среди близких родственников, среди настоящей, кровной семьи. Он смотрит на то, как Обито легким движением наклоняется над детской кроваткой. Как он трепетно дышит, как сжимает ребенка в руках — перехватывает его так по-правильному, словно долго учился по свиткам. Как стремительно меняется в лице, а губы дергаются в ласковой улыбке. Дейдара смотрит на них двоих. И думает о том, что он беспросветный дурак. Конечно, Обито будет любить свою дочь — в его единственном глазу столько нежности, словно он сам ее выносил и родил. Он обнимает ее ладонями, крепко-крепко прижимает к груди, смущенно гладит и улыбается, кидая на Дейдару ответный взгляд. И нежности в нем не меньше. От стыда внутри все разгорается. И глядя на то, как Обито плавно качает ее на руках, Дейдара понимает одну простейшую вещь: он очень рад тому, что стал отцом. Потому что это значит, что он способен не только испортить кому-то жизнь. Он может зачать нечто новое, не разрушать — созидать. Он может сделать что-то хорошее, может вырастить то, что забрал. Он ведь убивал детей раньше. Детей из клана Учиха. Дейдара сглатывает, прочищая горло. Все это настоящее, реальное. Он, живущий с Учиха Обито на протяжении семи лет, их красивый уютный дом, его маленькая новорожденная дочь. Это — их новый мир, в котором Дейдара обязан стать ей вторым родителем, где он должен заменить ей отца или мать. Теперь она — и его дочь тоже, и он не может больше бегать от ответственности, не может притворяться, что никакого ребенка нет. Даже если он никогда ее не полюбит. Даже если она никогда не полюбит его. — Не молчи, — просит Обито. Дейдара, погруженный в мысли, сначала даже не понял, что еще ничего не сказал. — Она Учиха? — осторожно интересуется он. Подходит ближе, чтобы неловко и скованно заглянуть ей в лицо. — У нее мало чакры даже для ребенка, м. Думаешь, она… — Понятия не имею. У нее такие же глаза — тот же узкий разрез, тот же цвет, то же спокойное выражение. Она не плачет, а внимательно и холодно разглядывает приблизившегося Дейдару, словно не может понять, откуда в этом доме взялся еще один человек. У нее по-детски пухлые руки, копна черных редких волос. От нее едва уловимо пахнет теплым молоком, потому что женщина, которая ее родила, приходила к ним, чтобы покормить ее грудью. Дейдара знал об этом и никогда не был против — он уважал эту женщину за искреннее желание им помочь. — А кеккей генкай? — Трудно сказать. Дейдара вздыхает, не зная, что делать дальше. Девочка теряет к нему интерес и неуклюже машет рукой, цепляясь еще непослушными пальцами за ворот футболки Обито. Упрямая, настойчивая — она с силой тянет его на себя, как будто требуя внимания отца. Обито фыркает и мягко перехватывает ее за предплечье, шепнув с укоризной: — Нельзя. — Звучит не очень оптимистично, — Дейдара выдавливает улыбку. Его умиляет то, что он видит, и ему начинает казаться, что он здесь в своей тарелке. — Надеюсь, все не зря, м. — Ты переживаешь за возрождение клана Учиха больше, чем я, семпай, — со смешком произносит Обито и привычным жестом целует Дейдару в лоб. — Я не могу ничего утверждать. Я сам Учиха только наполовину, поэтому мой ребенок может не унаследовать шаринган. Время покажет. — А что насчет Сенджу? — Дейдара тянется вперед, к сухим и теплым губам. Когда прикосновение исчезает, он сам жмется ближе, упершись виском в шею Обито. — Она может унаследовать что-то от другой твоей половины? — Я не знаю, — отвечает Обито, довольно выдохнув ему в макушку. — Скорее всего, нет. Но если такое случится, то миру настанет конец. Дейдара усмехается. Девочка, что все это время настороженно за ними наблюдала, странно хмурится, начав размахивать обеими руками. На этот раз она цепляется за легкую одежду Дейдары — мнет ее, изучая, а после натыкается на собранные в низкий хвост волосы, небрежно перекинутые через плечо. Дейдара не сопротивляется, позволяя ей себя трогать. Маленькие пальцы хаотично перебирают длинные пряди, дергают за них, в попытке узнать, что же это такое. — Ты ей нравишься, — заключает Обито. Дейдара неуверенно косится в его сторону. — Как мне себя вести? — Как обычно. Она тебя не укусит, успокойся. Он снимает резинку, окончательно распуская волосы. Они золотые и яркие — особенно в свете дня. Дейдара чувствует слабое жжение у корней — ему безжалостно выдергивают несколько волосков, но он терпит и ждет, когда девочка с ним наиграется. Ее черные, глубокие глаза блестят, а рот искривлен в подобии улыбки. Она как две капли воды похожа на любого другого ребенка, но Дейдара уверен, что в будущем черты ее лица станут такими же строгими, как у Обито. Может, с таким же характером, а может — с совершенно другим, но внешне она будет копией своего отца. Вести себя как обычно. Дейдара решается и протягивает ей руку — уже утомившаяся и притихшая, девочка заинтересованно вздрагивает и тут же хватает его за палец, полностью обхватив его всей ладонью. Дейдара прыскает и наклоняется, нависнув над ее маленьким телом. — Ну здравствуй, чудовище, — хмыкает он и шевелит пальцами, словно пытаясь ослабить хватку. — Запомни, что я не всегда буду таким добрым. — Не называй ее так, — ворчливо отзывается Обито. — А как мне ее называть? — Дейдара с улыбкой возводит к нему глаза. — Ты придумал ей имя? Обито замолкает и как-то смущенно отводит взгляд в сторону. Дейдара вскидывает брови, плавно выпрямляется, а после щурится и вкрадчиво пихает Обито в плечо. — Ты же придумал, м? — У меня есть вариант, но я еще не определился. Отстань. Дейдара смеется, но все-таки отстает. Девочка, угомонившись, игнорирует их разговор и устало смыкает веки, но палец Дейдары так и остается зажатым в ее кулаке. У нее очень мягкая и горячая кожа, такого молочного цвета, какой может быть только кожа Учих. Дейдара не противится — даже прячет рты на ладонях, чтобы не вовремя показавшийся язычок не успел ее напугать. — Я выполню свое обещание, — произносит он твердым голосом, пока глупое сердце ломится в ребра и грудь. — Я обещал тебе семью, и я тебе ее дам. Обито не отвечает, но ему и не нужно. Они оба знают, что больше Дейдара не врет.

***

Когда голова, еще пьяная, но притихшая, неловко опускается на его грудь, а сильная рука очень крепко обнимает за талию, Дейдара небрежно отбрасывает пустую бутылку в сторону. Эта последняя. Возле ног валяется еще одна, но из нее они допили еще несколько часов назад. Наверное, скоро начнется рассвет — отползшая к горизонту луна осветляет небо, а звезды начинают казаться поблекшими и прозрачными. Дейдара прикрывает глаза. Обито лежит на нем сверху, он тяжелый и очень большой, но Дейдара доверительно прижимает его к себе и гладит ладонью по широкой спине, время от времени сгоняя с нее опавшие цветные лепестки и назойливых, неосмотрительно забравшихся по одежде жучков. Бедный Обито, думает Дейдара, скользнув пальцами в его жесткие волосы. Интересно, он когда-нибудь лежал так на ком-то? Грел ли он теплым дыханием чью-то шею? Очевидно, что нет, раз в свои тридцать два он ведет себя, как влюбившийся по уши мальчик. Он всегда жаждет ласку и стыдится своих желаний — по нему ни черта не видно, но Дейдара почти уверен. Стыдится. Бедный Обито. Бедный и очень глупый. Дейдара также крепко обнимает его в ответ, обхватывая за плечи и заключая в кольцо из рук. Так надежнее. Это защита. Дейдара тоже может быть поддержкой для своей семьи. — А что насчет тебя, м? Спрашивать об этом неприятно, но необходимо. Задавая этот вопрос, Обито знал, что Дейдара никогда никого не любил: его не привлекали ни женщины, ни мужчины, секс его не волновал как таковой, и заниматься им он не планировал, если не считать те случаи, когда он сам экспериментировал с собственным телом, краснея в щеках и впиваясь зубами в подушку, чтобы никто не услышал. Ему не понравилось. Гораздо больше удовольствия он мог получить, когда демонстрировал миру свое искусство. Женственность, хрупкость, упругие бедра и грудь вводили его в замешательство, особенно в те моменты, когда в гостиничных забегаловках полураздетые юдзе предлагали ему провести с ними ночь. А Тоби над ним смеялся. Разве это смешно? Даже если и так. Он не желал видеть женщину рядом с собой. Ему нужна была сила, он гнался за ней еще с детства, ему нужен был кто-то, кто будет таким же, как он. Равным, похожим, свободным. Союзник, напарник, шиноби. Тот, кому можно доверить спину, в чьи крепкие руки можно вложить свою жизнь. — Ты будешь мне верным, Обито? Задавая этот вопрос, Обито знал, что Дейдара будет. Это не он собирался разжечь мировую войну из-за маленькой мертвой девочки. Это не он рушил семьи, деревни и кланы ради старой неразделенной любви. — Ты серьезно? — Обито даже приподнимается, пытаясь заглянуть Дейдаре в глаза. — Конечно! Семпай!.. Ты обижаешься на то, что я называл семпаем кого-то до тебя? Он улыбается, пытаясь перевести все в шутку. Ни черта не смешно. Дейдара опускает ладони к земле, нащупав сорванный им же ранее колокольчик: тот сморщенный, некрасивый, увядший, он мертвый — уже начинает сохнуть. Мертвые цветы не умеют издавать звуки. Дейдара, наверное, просто сходит с ума. Но он слышит — набатом в ушах — как громко и четко звенит у него в голове. Рин. Рин. — Ты же врешь мне, — говорит он спокойно. — Ты любишь не только меня. Я знаю, что ты меня любишь, я же не совсем бестолковый, но ты… — он неловко отводит взгляд. Все это в духе любовных романов, которые читают гражданские дурочки. — Ты все еще испытываешь что-то к той девочке? Обито чуть дергается — он смущен и больно задет. Он странно хмурит брови и забирает у Дейдары из рук колокольчик, покрутив его в бледных пальцах и отбросив куда-то в сторону. Глупый. Волнуется, как будто Дейдара может его винить. — Ты должен был спросить об этом раньше, — нервно вздыхает он. На его лицо ложится мрачная тень. — Зачем? — Дейдара пожимает плечами, откинув тяжелую голову к зарослям влажной травы. — Твой ответ бы изменился, м? И ты бы мне не сказал. Это ведь личное, о таком не болтают кому попало. — Ты не кто попало. — Тогда скажи сейчас! — Ты уверен, что хочешь слышать? Тебе не понравится мой ответ. Хах. Это, хотя бы, честно. Дейдара разворачивается набок, обиженно ткнувшись носом в собственный сгиб локтя. Сердце колотится очень быстро — он с удивлением прижимает ладонь к ходящей груди, чувствуя, как там бухает и тяжело, почти больно стучит. — Семпай, — тихий шепот над ухом. Обито вновь обнимает его за живот. — Семпай, давай я расскажу тебе кое-что, а потом ты накричишь на меня или, может, уйдешь. Если хочешь. Он осторожно целует его в плечо — растянутый ворот футболки немного сполз в сторону, позволяя ему это сделать. — Что? — тянет Дейдара сухо. Может, влюбленный подросток из них только он один. — Ты родился во время войны, — Обито подтягивает его к себе ближе. Его теплый рот прижимается сзади к шее. — И был очень маленьким, когда она закончилась. — Ты тоже был маленьким. — Я уже был шиноби. — Сопливым чунином? — Пусть так, — Обито надавливает на его плечо, призывая развернуться обратно. Дейдара нехотя повинуется и капризно, по-детски морщится, когда Обито подается вперед и трется губами об его губы, не выпуская из железных объятий. — Но ты не помнишь, что это такое. А я помню. Мне было тринадцать. Мои родители умерли, клан для меня был чужим, я очень долго не мог пробудить шаринган. Я считал себя самым слабым в своей команде, даже не мог нормально метнуть сюрикен — куда такому до защиты деревни? Люди вокруг погибали, многие не возвращались домой. Это сложно. Приходилось жить ожиданием — чьих родных убьют на следующей миссии, кто потеряет отца или мать, кто лишится ребенка или учителя. Все воевали тогда. Дейдара сдается — внимательно слушает, позволяя Обито себя обнимать. Он всегда его слушает, не упуская не единого слова — про жизнь в подземелье, про наставничество Учиха Мадары. Он теперь знает вещи, о которых никто не догадывался — Обито делился с ним запретными свитками и историей, недоступной для чужих глаз и ушей. И доступной тоже. В каком-то смысле, Обито сам стал наставником — для него. Войны шиноби, создание Какурезато, эпоха Основателей и кровопролитная Сенгоку Джидай — Дейдара никогда не интересовался прошлым этого мира, но Обито с доверием раскрывал ему все секреты. Геноцид клана Учиха, вся грязь из Великой и Ужасной Конохи. Дейдара упивался пренебрежением и злорадством к нелюбимой, враждебной деревне — воспитание Ивы давало свои плоды. Про планы Обито он тоже знал. Про вечную иллюзию, про истинные цели Акацуки. От количества информации, полученной за все это время, пухла голова и очень хотелось спрятаться. А теперь, вот, Рин. Дейдара мысленно нарек ее причиной всех проблем. О ней они почти не говорили — ее имя быстро стало негласным и строгим запретом, который Дейдара сам же сейчас нарушил. Дурак. — Мы видели, как в маленьких деревнях голодают люди, — продолжает Обито, прижав его голову к своему плечу. — Мне всегда хотелось им помочь. Наверное, многие из них не дожили до моего возраста, хотя, формально, я тоже до него не дожил. Я же умер тогда. Я тебе рассказывал. Рассказывал. Дейдара трется носом об открытый участок кожи на его шее, нерешительно переползая Обито на грудь. За крепкими мышцами размеренно бьется сердце. — Мне не нравится мое детство. Там одна грязь и смерть. Одиночество. Мне было одиноко. Я много плакал, мне даже немного стыдно, — он ласково проводит дрожащей ладонью по изгибу спины Дейдары. — Но это не так важно. Тогда кроме амбиций и глупой детской влюбленности я ничего не имел. Амбиции мои разбились о чужие таланты, а влюбленность… — он на секунду замолк, прочищая пересохшее горло. — Я правда ее любил. Той наивной детской любовью, когда единственное, чего я от нее хотел — чтобы она на меня смотрела. Она никогда на меня не смотрела. Это грустно, наверное. И очень больно. Тебе меня не понять, да? Он снисходительно улыбается, когда Дейдара, зарывшись лицом ему в ключицу, показывает, что отвечать он не станет. — Знаю, что не понять. Семпай, — Обито начинает заметно частить. — В каком-то смысле я люблю ее до сих пор. Мои чувства к ней были светлыми и невинными, мне приятно о них вспоминать. Это как отдушина. Намного легче было думать о том, что завтра я подарю ей цветы, а когда мы закончим миссию, я смогу пригласить ее на свидание, чем обращать внимание на тот кошмар, что творился в реальном мире. Ладонь аккуратно скользит между ребер. Дейдара замечает, что чужая рука также медленно движется ему навстречу. Они соприкасаются пальцами, а после сцепляют их в неловкий замок — Дейдара улыбается, сжимая ладонь Обито крепче. Выглядит так, как будто они вместе сложили печать. — Но это не та любовь, о которой ты думаешь, — уверяет Обито. Его глаз сверкает красной искрой. — Рин была маленькой девочкой. Я до сих пор хочу ее вернуть, но даже если бы у меня получилось, я бы никогда не смог жить с ней, как с женщиной. Я не насильник, и принуждать никого не собираюсь, это мерзко и ненормально. Я желаю ей только счастья, но за восемнадцать лет многое изменилось. Я просто скучаю. По тем временам. — Прости, — пристыженно шепчет Дейдара. Теперь ему неловко, и он хочет побыстрее закрыть эту тему. Черт, Обито, наверное, должен был оскорбиться на то, что Дейдара лезет не в свое дело и обвиняет его в вещах, в которых сам не до конца разбирается. — Ты тоже прости, семпай, — он мягко подносит их руки к губам и поочередно целует костяшки пальцев Дейдары. — Тебе неприятно такое слушать. — Все нормально. — Ты ревнуешь? Дейдара буквально вспыхивает. Вопрос без издевки, с легкой настороженной интонацией, но кончики ушей горят так, словно Обито снова шутит. Он же не шутит, верно? Нельзя шутить о таких вещах. — Не неси чепухи, — бурчит он себе под нос. А сам лишь прячется сильнее, да так, что любому понятно: ревнует. Конечно, ревнует — Дейдара же не бесчувственный, у него тоже есть сердце, которое умеет любить. Не невинно — по-взрослому, с похотью и желанием: защитить, поддержать, отдаться и взять самому. Он любит убийственно, горячо и отчаянно — первой своей любовью, которая, как взрыв: решительная, яркая и сильная. Он тяжело вздыхает, завесившись волосами с обеих сторон. Обито не возражает — Дейдара макушкой чувствует, что он сейчас улыбается: счастливой и довольной улыбкой. За восемнадцать лет и правда многое изменилось. Обито любил и в этот раз был любимым в ответ.

***

Первым делом Дейдара распахивает плотные шторы — солнце заливает светом всю комнату, касается мебели, подсвечивает кожу ребенка, мигом проснувшегося и шумно схватившегося рукой за решетку на высокой перегородке кроватки. Дейдара хмыкает и открывает окно, впуская внутрь свежий утренний воздух. Небо сияет голубой чистотой — не единого облака, идеальное начало весны. Девочка что-то бормочет на понятном лишь ей языке, ощутимо повышает тон и требовательно постукивает кулаком обо все, что ей может попасться. Упрямая. Вся в Обито. Вся в меня, мог бы сказать Дейдара, если бы в ее венах бежала хоть малая часть его крови. — Да слышу я, — ворчит он без капли злости. Достает из кармана резинку и убирает волосы в высокий хвост, а после для надежности завязывает их в небрежный пучок. Так-то лучше. Обито долго подшучивал над этой его прической, на что Дейдара справедливо бил его после этого по рукам, когда тот лез зарыться пальцами в его волосы и погладить. Он же не виноват, что ребенок увидел альтернативу любым игрушкам в том, чтобы дергать его за челку и заставлять облысеть раньше времени. Месяц уже прошел. Еще один — с того момента, когда Дейдара начал стараться и постепенно вливаться в тот ритм жизни, которым жили любые родители. Наверное. Он до сих пор не чувствует ничего, что хоть отдаленно можно назвать отцовским инстинктом. Может, это придет чуть позже, а пока он просто пытается помочь Обито не сойти с ума. Не как второй отец — как няня: ненужная и чужая. Которая приходит, чтобы уложить или дать поесть, но никогда не станет родной и любимой, как бы не старалась и сколько бы не проводила с ребенком времени. Что ж. Дейдара готов к тому, что его не станут воспринимать, как настоящего родителя — в будущем, когда девочка подрастет и поймет, что в однополой паре не может быть общих детей. Кто-то всегда должен жертвовать. Элементарное правило жизни. Дейдара неторопливо опускает перегородку, чтобы взять девочку на руки. Она тяжелая и очень горячая, с уже отросшими волосами и цепким, холодным взглядом — немного гордым и дерзким, которым она смотрит на Дейдару так, как будто он ей что-то должен. В ее глазах нет непосредственности и детского равнодушия к миру — в них стремление что-то доказывать и желание обо всем узнать. Интересно, Обито был таким же? Дейдара перехватывает девочку поудобнее и неторопливым, осторожным шагом несет ее на кухню, зашипев сквозь зубы, когда маленькие пальцы все же находят его пучок. — Чудовище! В ответ лишь довольный возглас. Дейдара усмехается, когда все те же пальцы пытаются ухватиться за его нос — на этот раз получается увернуться и добраться до холодильника без увечий и лишних потерь. — Я кормлю тебя и ношу на руках, — недовольно произносит Дейдара. Девочка с безразличием отворачивается и прячет лицо в его шее. — Ты, беспомощное существо, понятия не имеешь о том, насколько сильно от меня зависишь. Ты даже разговаривать не умеешь! От тебя никакой пользы, м! И хватит меня слюнявить! Я взрослый, где мое уважение?! Он открывает податливую дверцу холодильника ногой и вынимает с верхней полки пластмассовую упаковку со свежей белой клубникой. Пахнет вкусно: клубника крупная, с яркими красными семенами — он кладет одну в рот и скашивает глаза к темной макушке ребенка, странно притихшего и выглядевшего теперь отречено. Может, голодная, хотя еще слишком рано — он достает ее невкусную однообразную еду, уже приготовившись к новой порции избиений и домогательств, но девочка никак не реагирует, продолжая сопеть, уткнувшись маленьким носом ему в ключицу. Хм. Дейдара кусает губу, погладив ребенка по мягкой спине. — Ты что, обиделась? — он улыбается и ощутимо смягчает тон. В самом деле, он не хотел вести себя строго, пусть иногда и ворчал без особых причин. — Ну извини, есть от тебя польза, я погорячился, м. Эй? И вновь никакой реакции. Дейдара хмурится и неуклюже прослеживает за взглядом ребенка, направленным в пустое окно. Обито не было дома три дня. Его послали на миссию — действительно важную и серьезную, такое в их глуши случалось редко. Какие-то недопреступники решили освоиться рядом с деревней, посчитав, что мирные жители могут стать легкой добычей для гнусных и мелочных развлечений. Смешно. В такие моменты каждый в этой чертовой невинной деревушке должен падать перед Обито на колени за то, что у него никогда не дрогнет рука, если придется перерезать кому-нибудь горло. Без крови вряд ли обойдется. Дейдара хитро усмехается, подняв ребенка на уровень своих глаз. — Ты скучаешь по нему, да? Дейдара тоже скучает. Сильно. А еще очевидно сходит с ума, раз видит в темной радужке напротив понимание собственных слов. Во сколько месяцев ребенок начинает осознавать себя частью мира? Иногда ему кажется, что девочка понимает все, что о ней говорят. Что виноватое лицо — последствие и знание того, что она доставляет проблемы. Что гордость и высокомерие — ответ Дейдаре за долгое отсутствие и неучастие в ее жизни. Что трепет и полное послушание — дань и благодарностью своему отцу. Хорошему и любящему. — Он сейчас убивает, — почти мечтательно объясняет Дейдара, прижав девочку к своему плечу. Она вновь нащупывает пальцами его волосы, но на этот раз не дергает, а просто перебирает выбившиеся из прически пряди в ладони. — Это самое приятное и прибыльное занятие. Когда ты вырастешь, я тебя научу. — Только попробуй. Дейдара громко фыркает и оборачивается, бросив через всю комнату грязное полотенце — целится он, конечно, в лицо, но Обито без труда перехватывает его еще в воздухе и вешает на спинку стула. Он вздергивает бровь и усмехается — весь в черном, почти как примерный джоунин: штаны, перебинтованные голени, водолазка с закатанными по локоть рукавами, ладони, затянутые в плотные перчатки. Обито стоит у самого входа, привалившись к дверному косяку — лицо его, уставшее и помятое, сияет изнутри в каждой мельчайшей черте. Он снисходительно качает головой, складывая руки на груди. — Выглядишь сексуально, — Дейдара ухмыляется. Обито прикрывает покрасневший глаз и отвечает непроницаемым тоном. — Спасибо. — Не хватает только жилета. В Конохе они ведь зеленые, да? — Зеленые, — Обито мягко кивает. Губы его продолжают тянуться в легкой усмешке. — В детстве я хотел себе такой. А ты? Ребенок в его руках оживляется, услышав знакомый голос. Маленькие пальцы хаотично и беспорядочно стискивают одежду, бьют по плечам и груди, но это — не попытка вырваться, а просто единственный способ показать свою радость при встрече. Осознанная улыбка, рука, потянувшаяся в сторону Обито. Черт, да она так и хочет выпасть из хватки Дейдары. Он прижимает ее к себе ближе и продолжает надежно держать. — Нет, зачем мне это, — они отвлеченно болтают, хоть Обито и выдают мелко подрагивающие щеки. Тоже хочет улыбнуться. Тоже сильно скучал. — Ранги ничего не значат. Учитывая наши способности, мы бы были как минимум Анбу. — А как максимум? — Он уже настал. Дейдара подходит вплотную. За столько лет их разница в росте совсем не изменилась — он по-прежнему ниже на голову и по-прежнему встает на носки, чтобы дотянуться до Обито и поцеловать его в исполосованный шрамами рот. Сейчас он не делает этого. Сейчас ему хватает того, что ребенок при виде Обито счастливо смеется и всеми силами пытается перебраться к нему в объятия. — Семпай, — шепчет Обито. Он забирает девочку к себе и почти с гордостью отражает ее улыбку. Ну что за прелесть. Дейдара фыркает и поднимает брови, давая молчаливый знак того, что внимательно слушает. — Мне нужно сказать тебе кое-что. — Что-то о том, как ты боялся оставлять меня с ней наедине? — Об имени. Я хочу назвать ее Рин.