turquoise

Задушить их внутри себя оказалось куда сложнее, чем врезать по протезу. В замкнутом пространстве из клетчатой бумаги, железных шкафчиков и множества незнакомых лиц он чувствует себя еще хуже, чем на коленях перед распятием. Смотреть через стекло, как порывистый ветер пытается сорвать флаг с пятьюдесятью белыми звездами, жевать безвкусные овощи на обед, нервно постукивать пальцами по столу. Но он все еще держится, продолжая балансировать между бесстыдством и самоуничтожением, выгрызать огромную дырку в этой « золотой середине » стало единственной возможностью занять мозг хоть чем-то. Средний ряд, третья парта от окна. Косые взгляды и постоянный шепот. Трэвис смотрит через плече, сжимая пальцами ручку чуть ли не до хруста дешевого пластика. На первом слоге он уже догадался, чью фамилию произносят. Второго не надо было, но его нарочно растягивают, будто заранее зная, что Трэвису не нравится. Он смотрит на свои поцарапаные руки, на загнутый угол листа и свежую черную пасту. Отвращение, жгучее, тяжелое, будто бы самое сильное, способное затмить все остальное вокруг себя. Накатывает, постепенно обдавая жаром со спины меж тонкой вязки лилового свитера. Не впервой, поэтому Трэвис лениво мулюет что-то вдоль розоватых полей тетради, в надежде отвлечься. Да, он не любит алгебру, путает сахар с солью и у него нихилая клаустрофобия — стрелка источника проблем сама собой указывает направление среднего ряда. И чтобы с ним не происходило, как ужасно он себя не чувствовал, во всем виноват недосып, во всем виновата апатия, во всем виноват Салливан. Самообманом пытаясь вскормить ненависть внутри себя к тому, кто заслужил бы это в последнюю очередь. И Трэвис понимает — что абсолютно не знает себя. Пытаясь заменить одну недостающую вещь другой, делает себе только хуже. Жалкие, бессмысленные попытки перевернуть сердце, завязать глаза и размазать по грязному кафелю чужие мозги. Уродству собственной души Трэвис не видит предела. Уничтожить того, кого желаешь — он идет против собственной природы себе же в ущерб, потому что кроме бессильного отчаяния и свежих мозолей на ладонях это ничего не дает. Желание продолжать колеблется где-то на нуле, загораясь красной лампочкой в извилинах мозга. Но новый день заставляет попробовать вновь. Слишком много противоречий в его жизни, от чего воспринимать происходящее становится труднее в несколько раз. И как ни странно, но дома бы предпочли до одури заливать синяки святой водой. А если бы Сал плюнул в полный кувшин воды, она тоже бы стала святой? Так нахально, без молитв, крестов и прочих прелюдий? Она бы не была такая мутная и соленая в воображении Трэвиса, потому что с пренебрежительными выкрутасами у него проблем не было. Это ли искажение сознания или он действительно не рожден для жертвы церкви? И если существовала бы фреска с изображением Трэвиса, распятым на кресте, то художник бы потрудился и передал лиловые синяки на бедрах и спутанные волосы. А внизу бы красовалась издевательски-правдивая надпись на латинском — « распят за невоздержание перед запретом «. Но нависшие над содрогающимся телом мысли исчезают, как только сон приближается плавной пеленой. Говорят, человеку снится то, о чем он больше всего думает — но это лишь распространенное заблуждение. Трэвис прячет руки под подушку, чувствуя ладонями прохладу белоснежной простыни. Медленно выдыхает и вытягивает ноги, упираясь об изголовье кровати. Полумесяц заглядывает в окно, отбрасывая странные тени сквозь прозрачные шторы. В одной из таких он узнает до странности знакомую фигуру, но усталость берет свое и уже нет дела до глупых шуток воображения, когда слабый, еле слышный скрип половиц нарушает сонную тишину. Спал он спокойно, на редкость не нес всякую чушь сквозь сон и пальцы его не дергались. Тихие шаги делают полукруг у кровити, словно не решаясь подойти поближе. Край одеяла свисал белым треугольником до пола, другой же небрежно прикрывал ноги. Сквозь шторы сочился слабый сквозняк, плавая в их тонких складках. Простынь натягивается, когда кто-то бесшумно садится на край кровати, аккуратно, боясь разбудить. Смотрит, как плавно вздымается грудная клетка, как веки еле заметно двигаются во сне. Ладонь тянется к затылку, будто не решаясь прикоснуться, застывает на месте, поджимает пальцы, но все-таки осторожно и невисомо гладит по волосам. Он вздыхает, смотрит на небо через открытые стекольчатые рамы. Оно было чуть светлым у краев, а сверху, словно купол, накрывали темный небосвод гаснущие звезды. Они, как человеческая жизнь — собраны из маленьких частичек, издали видны плохо, хоть и сверкают, но стоит только приблизиться, то они станут огромным светящимся шаром. Они так же рождаются и умирают, им тоже дают имена и умеют отличать одни звезды от других, в какое-то время они незаметны, а иногда наоборот сияют под чернотой неба. Чьи-то холодные пальцы, уцепившись за край одеяла, поднимают его с пола, накрывают спину. Ткань шуршит, а в свежих складках собирается слабый лунный свет. От этого звука Трэвис морщится, неохотно открывая глаза. Разворачивается на другой бок, прежде чем чуть ли не вскрикнуть от испуга. В длинной и растянутой, слегка помятой майке, поджав колени к груди перед ним седел он. Во взгляде было волнение с примесью какого-то глупого стыда. Он замешкался, прежде чем его успели грубо перебить — ты… но какого черта? —, Трэвис натянул на себя одеяло чуть ли не до шеи — что ты здесь, блять, делаешь?! Взгляд невольно наткнулся на раскрытое окно, но Трэвис был настолько потрясен, что даже не мог подобрать слов. — Нет — будто читая его мысли, Сал отвечал полу-шепотом. — не через окно, не думай, что у меня такая гибкость. — Тогда на кой-черт тебя сюда вообще прин… — он не успел договорить, так как к губам его приложили указательный палец, — принесло… ? — Уже гораздо спокойнее закончил он. В ответ Трэвис услышал лишь бессмысленное « тише «, а затем какую-то дурацкую фразу, наверняка спертую из какого-нибудь фантастического фильма — « Не воспринимай за реальность все, что видишь «. — И? — Трэвис расправил плечи и сел поудобнее, — может ты уже сделаешь то, зачем приперся в чужой дом в… — он слегка прищурился в попытке разглядеть направление стрелок на часах — пол второго ночи, а? Не дожидаясь ответа он добавил — Или мне отца позвать, чтоб вышвырнул тебя отсюда? — Позови — резко перебил его Фишер, — зови, давай, уверен на утро к тебе будет много вопросов! — Ко мне?! — изумился Трэвис, — но это не я лезу ночью по чужим домам без приглашения, какие вопросы? — Почему ты без футболки, а ночью в твоей комнате посторонний парень, — на одном дыхании выпалил Салли с некой издевкой в голосе, от которой Трэвису стало немного обидно. — На что ты намекаешь? — смутился тот. — А ты напряги мозги и подумай — с такой же идиотской интонацией ответил Сал. — Бля — Трэвис закатил глаза, — ну я хотя бы не пидор. — Получше аргумента не нашлось? — Так, хватит с меня — он попытался резко встать с кровати, — проваливай отсюда и желательно без лишнего шума. — Трэвис… — Да что блять? — он резко разворачивается, не в силах терпеть больше этот полнейший абсурд. — Мне действительно уйти — неестественно спокойно произносит тот, —… прямо сейчас? — Прямо сейчас… — будто заканчивает фразу Трэвис, тут же жалея о содеянном. — Уверен? Трэвис смотрит в пол, после чего неуверенно переводит взгляд на Сала — Нет — голос его звучит ужасно сипло, поэтому он более твердо добавляет, — не совсем. — Тогда — Фишер будто специально растягивает момент, — надень что-нибудь уже. — Не хочу — обрывает он, — мне жарко. Трэвис подходит ближе и садиться на край кровати, на тот самый с которого вскочил минуту назад. Они оба молча сидят еще какое-то время, прежде чем он краем глаза замечает какое-то движение справа. Увидев немой вопрос во взгляде по поводу только что снятой футболки, Сал неохотно ответил — « чтобы по-честному… » Трэвис пожимает плечами, чувствуя, что сейчас происходит такая бредятина, о которой ему будет смешно вспоминать утром. Но сказать ему нечего, поэтому он так же продолжает пялиться на его руки или даже куда-то сквозь них. — Сал — тихо начал Трэвис, — скажи, я сплю, да? — Не знаю… — нарочно отвечает тот, чувствуя на себе чужой неуверенный взгляд. — Тогда почему все так происходит? — Ты же ведь сам хотел. В тот момент недосказанность между ними напоминала чайную чашку, до краев наполненную сладким напитком. Еще несколько капель и она польется по бортикам, оставляя после себя липкие разводы. Месяц заслонила темная пелена, будто черные клубы дыма, расползлась по небу. И сам он чувствовал, будто кишит изнутри чернотой, что темными крапинками пробирается вдоль позвоночника, россыпаясь на худощавых плечах и шее. Он пристально всматривается в лицо напротив, какое-то грустное, нечеткое и совсем не такое, каким он себе представлял. Неправильно, ужасно неправильно, но Трэвису позволяют дотронуться до своего лица. Сал не бьет по рукам, не отклоняется, а почти неощутимо вздрагивает. И Трэвис ловит этот жест. Он вдруг подумал, что сделает все лишь еще хуже, ведь у него отлично это получается. А вдруг ему больно от прикосновений? На секунду в голове всплывает вопрос об этой ужасной маске, которой не было на лице Салли, но Трэвис успевает вовремя заткнуться. И всё казалось ему каким-то неявственным, слегка размытым, ускользающим в нахлынувшем саспенсе. Он боится вдохнуть, ведь кажется, что любое лишнее движение способно нарушить равновесие, что всё тут же оборвется и рассыпится. Резкий подъем и так неизъяснимо страшно и вязко — в один момент оба дыханье задержав касаются кожей. Будто бы изнанкой, касаясь всех вспоротых швов и блеклых нитей, чувствуют оба чужую кожу поверх собственной. А Трэвиса колотит не по-детски. Он лишь неумело целует в полумраке чужие рваные губы, которые будто наяву так сладко шептали собственное имя. Салли какой-то непонятный, недосигаемый, совсем не такой, как остальные. Если не сейчас, то когда? Руки касаются выпирающих ключиц, плавно скользят вверх, задевая кадык и Трэвис чувствует слегка вьющиеся пряди у себя в ладонях. Будто через толщу воды доносится приглушенный голос, но парень не может разобрать ни слова. Эта неопределенность доводила до отчаяния, поэтому он притягивает его за волосы, чуть наклоняясь назад. Темнота окутывает все пространство и все что чувствует Трэвис — лишь чужие шершавые губы и длинные волосы, касающиеся его оголенной шеи. Он надышаться не может этим сумашедшим моментом, до конца себе не веря — у жизни ведь просто великолепно получится находить человеческие слабости. Сал даже впитал что-то от натуры Джонсона, стал более дерганым и наглым. Голос его звучал ниже, хоть говорил он мало на уроках, но Трэвис все равно помнит. — Блять… , — резко выдыхает парень, слегка прикрывая глаза —, С-а-а-а- л… Он изо всех сил пытается не спороть гадость, хотя чего-нибудь адекватного он точно не смог бы сказать обо всем этом. — Ты просто больной — все, что слышит он в ответ, голос отдает эхом, окружая со всех сторон. Слышит он странно низкий тембр, который отрезвляет его на несколько секунд, потом что-то неразборчивое, будто за спиной кто-то шепчет и усмехается. У Трэвиса окончательно едет крыша, а щеки его полыхают в чужих ладонях. Так непривычно ощущать тепло другого тела так близко, так запретно близко, что можно чувствовать чужое дыхание у себя на коже. Рука Трэвиса дотрагивается до плеча где ее тут же подхватывает чужая. Пальцы сами собой переплетаются, от чего новая волна нигилизма обволакивает сонное сознание. И всё, что нужно Трэвису находится всего в нескольких сантиметрах от него. Мизинцы их соприкасаются и он прекрасно понимает, что это значит. И будто вокруг блуждает буря, ветер рвет воздушные шторы. А у Трэвиса Фэлпса в ушах стоит оглушительная тишина, лишь она и самые желанные и прекрасные руки, держащие его чуть подрагивающие. — Больше никаких ссор —, будто боясь, что кто-то услышит, Сал говорит полу-шепотом, — слышишь? В голосе его какая-то просьба вкупе с неподдельным волнением, доводившая до непроизвольной смущенной улыбки. Но Трэвис не отвечает, лишь тихо, едва различимо всхлипывая. Он может быть грубым, настойчивым, может хорошенько врезать, но сейчас он просто чертовски устал. Что-то крутилось у него на языке, что-то такое простое и одновременно непонятное и пугающее. То, что он никогда не скажет Салли, но будет мысленно прокручивать каждую ночь, о чем мечтать будет и чего бояться. И это создает такую сладкую тяжесть внутри, будто тянет вниз ко дну. Он не умеет, не знает, как правильно, поэтому боится и старается избегать того, чего так жаждет всем своим юным сердцем. Это не для него, точнее, то, что Сал должен узнать о нем в последнюю очередь. Это только все еще сильнее усложнит, заставит идти в разрез собственным принципам. — Давай, просыпайся, тебе уже пора… * * * Осознание того, что это никогда не произойдет доводило до какого-то смутного отчаяния, заставляющего сильней надавливать на грифель карандаша. Печатные линии стирались взмокшими от волнения пальцами, смешиваясь с размазаным карандашом. Мятые края и непонятный почерк — но Трэвис будто этого не замечал, продолжая выплескивать свои накопившиеся мысли на бумагу. Он не думал, просто дал волю эмоциям и рука сама начала строчить на бумаге такие искренние и в то же время резкие слова. « Я не могу перестать думать о тебе » Его самообладание трескалось, отваливаясь по кусочкам и обнажало настоящего Трэвиса. Никакими пластырями и молитвами его обратно не склеить — и он сам это прекрасно понимал. « Я схожу с ума по тебе » С каждой прочитанной строчкой, буквы плыли все сильнее. Выступившие слезы проскользили по щекам, слегка задерживаясь на подбородке. И он понял, какую глупость сейчас совершает. « Я просто… » Записка никогда не дойдет до адресата, потому что у Трэвиса не хватит смелости. Потому что единственным, чем мог он наверняка похвастаться — это умением сдаваться.