Выдрессированный, как собака, семнадцатилетний Трэвис Фелпс, казалось, стал вписываться в общий пейзаж. Хмурый взгляд со вздёрнутым подбородком буквально «like father, like son». Он помнил, как несколько раз отчётливо сжимал розарий на строчке молитвы «И не введи нас во искушение...». Да, он самый, который девственник-матершинник-хорист, с индейскими перьями в светлых волосах и чернокожей попсой в кассетном плеере. Он хочет поцеловать хоть кого-нибудь, чтобы понять и почувствовать наконец-то.

Он вздохнул, небрежно снимая рабочие перчатки – их проповедь, на манер яджны – поклонение никогда не бывает лёгким путём. Послевкусие остаётся жиром где-то на горле до самого вечера, между чем мальчик как-то комкано проваливается в полу-сон, слышала монотонность молитв, холод сектантских катакомб и голос, отчаянно зовущий его по имени – Трэвис.

Идея притащить Трэвиса домой походила на авантюрный бассейн, откуда он еле как вылез с громким «ебануться можно!», снял с себя плавки и выжал их прямо на пол. Фишер знал, его инструмент – дочерняя торговая японская марка с невысокой ценой, а Трэвис теперь знает, что Сал – ненапряжный, такой себе, хером груши околачивает, но каким-то образом у него всё идёт хорошо.

А если долго мучиться с такой ходячей недовольной проблемой, то в конце концов выяснится как-то неохотно и щемяще, что Сал, оказывается – единственный, кому Трэвис доверяет.

Ему хочется спросить ещё что-нибудь, не терять эту линию, когда Фелпс открыт и достаточно искренен с ним. И вся эта комната, вся выдержка Трэвиса и ужасное балансирование схлопнется до размеров маленькой точки – возможно – еле заметной родинки на ладони Сала Фишера. Но на двух стульях сразу усидеть не получится.