Всего лишь оруженосец - 5. "Верность"

      Старый замок на высоком обрывистом холме совсем обветшал. Когда-то холм этот был пологим, но время, время... Время и люди, которые сначала перестраивали свой дом раз за разом, суетились вокруг, таскали землю — а потом переселились в другое жилье, более удобное, более привычное... Требующее меньше денег на содержание.       Вот и крошились потихоньку каменные стены, уже не защищенные заклятьями, давно зияли пустыми проемами окна. Замок умер, и дорога, идущая к нему через запущенную рощу, огибала холм, а не сворачивала к воротам. К ним вела узенькая тропинка, да и та почти заросла травой.       Дорога же упиралась в утоптанную до каменной твердости площадку перед провалом в холме. Местами в провале виднелись куски каменной кладки, поцарапанные огромными когтями, изломанные, когда вырывший этот ход дорылся до прежних подвалов замка. Сейчас края уже давно поросли травой и мелким кустарником, и только следы шин да столб с колоколом напоминали, что сюда приходят люди. Вот примерно как сейчас.       Полицейский затушил сигарету, аккуратно спрятал окурок обратно в пачку и обернулся, сощурившись на солнце. То лениво клонилось к закату.       — Да, задержался я, — буркнул полицейский и похлопал ладонью по колоколу.       Тот отозвался густым, низким звоном: ладонь была из неярко блестящего на солнце металла.       Некоторое время ничего не происходило. Потом в глубине провала зародился все нарастающий рокот, заскреблось что-то, зашуршало, выбираясь на свет. Мелькнуло белесое там, в темноте, и наконец на площадку выбрался дракон.       Он был стар. Настолько стар, что корона рогов наполовину стерлась и пообломалась, а роговые наросты шли вдоль хребта до самого кончика хвоста. Белесая чешуя поблекла, подернулась дымкой, не давая угадать прежнюю масть, и даже яркие когда-то глаза побледнели, став по-стариковски выцветшими, желтоватыми. Только взгляд был все еще острым, хоть и слегка мутным со сна.       — Проснулся? — ни капли не испугавшись, спросил полицейский. — Слушать новости можешь? Или подождать немного?       — Керран, — пророкотал дракон, впрочем, не раскрывая рта. — Сколько я спал?       — Три месяца, Иррчи.       Громадная башка качнулась словно в недоумении.       — Говори.       — Прости, что разбудил так рано, — усмехнулся Керран. — Но новость того стоит. Юррин погиб. Автомобильная катастрофа, горы трупов. Лекари бились пять часов, но помочь не смогли. Я только из больницы.       Драконья башка медленно склонилась на грудь. Казалось, он уснул сидя, но Керран видел, как судорожно подергиваются края гигантской пасти, в которой он мог поместиться целиком.       Иррчи вспоминал. Больно не было — уже давно нечему было отзываться болью на смерть очередного потомка рода Ревалиров, некогда — великого, ныне — захиревшего. Он знал: если бы город, раскинувшийся на месте Заозерья, не поставил его на довольствие, у нынешних Ревалиров не хватило бы денег даже на прокорм одного старого дракона. Уж на что он порой спал годами...       Нет, в начале еще тянуло, саднило. Острая злая радость, когда умер Рримар — нет, не тот, не его. Другой, омерзительный предатель. Потом чуть кололо, когда умирали следующие Ревалиры — их Иррчи старался воспитывать лично, сколько уж получалось, чтобы не допустить повторения... Да и долгие годы нужно было занять хоть чем-то.       На его глазах поднимались стены города. На его глазах люди менялись, росли первые фабрики и заводы, плюясь в небо клубами дыма, сменив ремесленные мастерские и артели. На его глазах Ревалиры сначала превратились в градоправителей, а потом упустили из рук и последние остатки былой власти.       Мир менялся, неуклонно и быстро, и Иррчи видел это только потому, что больше ни разу не давал себе отступиться, забыться. Только во сне, только смыкая глаза, он окунался в прошлое. В то, где у него еще не было чешуи и крыльев, где он был счастлив даже в самые страшные дни... А потом приходил очередной потомок, и клятва, скрепленная кровью, заставляла вновь выползать на свет.       Они были разные. Умные и смелые, будто просыпалась ненадолго та кровь, серые и пустые. Злые, пытавшиеся когтями выцарапать у судьбы хоть немного прошлого — и не преуспевающие в этом. Части из них Иррчи помогал, словом и делом, особенно в начале. Но чем дальше, тем больше он становился просто пережитком. Пыльной шкатулкой в старой комнате, интересной лишь ученым. Потом и те приходить перестали, лишь раз в пару лет наведывались, убедиться, что он все еще живет, хотя даже дракон уже давным-давно должен был умереть. Ну не доживали эти звери до таких лет.       Иррчи дожил — он не мог умереть. И теперь он наконец-то был свободен.       Юррин... Худенький мальчишка, задавленный отцом. Иррчи помнил и его: политик, тот пытался сделать имя на достоянии семьи. На древнем драконе. Сначала, когда он пришел с репортерами, Иррчи даже поговорил с ним. Но когда распознал ложь — обнаружил, что, несмотря на возраст, все еще умеет плеваться огнем. Жиденько так, несильно, но людям хватило, чтобы в страхе убежать. А трава на подпалинах не росла до сих пор: земля спеклась до состояния стекла.       Юррин приходил сюда в поисках защиты, это было его ненадежное, хрупкое убежище. Плакал, жаловался Иррчи. Тот даже не отвечал, видя, что его за разумного-то толком не держат, так, за огромную зверюгу, просто живое, в которое можно уткнуться сопливым носом. Потому и казалось, что не последний из рода Ревалиров умер, а просто брошенный забитый зверек нашел свой покой.       Нет, оставались какие-то боковые ветви, но прямая линия... Прямая линия наконец оборвалась. Иррчи открыл глаза.       Уже стемнело, Керран стоял, привалившись к сигнальному столбу, огонек сигареты подсвечивал его лицо. Глубоко затянувшись, он задумчиво посмотрел на Иррчи, но ничего не сказал. И это было правильно.       В нем не было фальши, в этом полицейском. Пожалуй, он даже понимал Иррчи. Они много говорили, когда он в первый раз пришел сюда, сменив прежнего наблюдателя. Иррчи он нравился: веяло какой-то... древностью, духом тех времен, когда он сам родился. От этих скупых движений, от протеза, который Керран не прятал под перчаткой, как иные на его месте. От того, с каким пониманием глядел сейчас.       Зашелестела чешуя — Иррчи медленно встал, потянулся, разминая все тело. Раскрыл крылья, сложил, проверяя, слушаются ли. Глянул на Керрана...       — Легкого полета, — пожелал тот.       — Живи достойно, — дракон усмехнулся всей пастью, в которой, несмотря на его невообразимую древность, все еще оставались клыки.       А потом развернулся, и это выглядело где-то даже изящно, словно к многосотлетнему созданию вернулась свобода движений и юность. Огромные полотнища крыльев распахнулись, закрывая небо, ударили по воздуху с такой силой, что Керран вцепился в столб, выронив сигарету и прикрывая лицо от ветра. А потом древний дракон взлетел. Сделал круг над замком, отдавая последнюю дань своему дому, набрал высоту и полетел прочь.       Внизу мерцали огни города, потом потянулись темные леса, лишь кое-где разрезанные пунктирными линиями дорог. Там временами мелькали огоньки машин. Иррчи не обращал на них внимания: он знал куда лететь и без всяких указателей. И он летел вперед, поднимаясь все выше и выше, позволяя дующим в небесах ветрам подхватить себя. Летел вперед. К морю.       Он долетел на рассвете. С высоты встающее из воды солнце было особенно красиво. Даже красивее чем тогда, когда впервые увидел это чудо... Ничего. Скоро он поделится и этим. Заработав крыльями, Иррчи принялся подниматься все выше и выше, удаляясь от берега. Промелькнуло мелководье, потянулись темные воды, куда люди еще не добрались. Нет, потом, со временем... Научились же они взлетать в воздух, научились нырять, хоть и не так глубоко. Но Иррчи это уже было не интересно. Просто он не хотел, чтобы с ним опять возились ученые, споря с храмовыми магами и пытаясь разгадать, в чем же его феномен.       Его кости по крепости не уступали лучшей стали. Чешую и вовсе нельзя было пробить практически ничем: ни снарядами, ни заклятьями. Лежать в ожидании голодной смерти или новой подлости Иррчи не собирался. И он летел до тех пор, пока не понял: слишком холодно. Слишком мало воздуха. Настолько мало, что даже дракон начал задыхаться. А крылья...       Когда их покрыло льдом, Иррчи облегченно закрыл глаза. Он не хотел видеть, как кувыркнется ставший таким далеким мир, как бросится навстречу, чтобы принять и похоронить под толщей воды. Он хотел увидеть другое.       Объятия Бесхвостой Матери. Вечно цветущие поля. И его.       Его Рримара.       

***

      По лицу бродил солнечный лучик, а нос настырно что-то щекотало, заставляя морщиться. Иррчи недовольно задергал ушами: ну не хотел он просыпаться, не хо-тел! Ему было так тепло, так хорошо, подбитый волчьим мехом плащ был, кажется, даже уютнее кровати в их спальне. Пахло горько и дурманно, разогретой летним солнцем полынью и лимонной травой.       — Малыш, открывай глаза. Ирр-р-рчи, кому я говорю! Проспишь все на свете. Иррчи! Каша уже пригорела, слышишь?       — Ну, как всегда... — пробурчал Иррчи и чихнул, когда нос снова пощекотали пушистым колоском. — Мой эрл!       Открыть глаза пришлось, когда его рывком подняли, обхватили, прижимая к груди, такие родные, такие любимые руки.       — Больше никогда, слышишь, Иррчи, никогда не называй меня так.       — М-м-мой... Рримар?!       Иррчи узнал его сразу. Мгновенно и остро, больно до пресекшегося дыхания: по глазам, в которых полыхала гневная зелень вокруг зрачков, по тонким лучикам морщинок, которые появились не от старости — от привычки смешливо щуриться. По запаху и стуку сердца.       — Рримар!       — Наконец-то, Иррчи. Ты, маленький выкусень, заставил меня так долго ждать. Так долго...       — Прости...       — Но я не злюсь. Правда не злюсь, Иррчи.