Душа из пионов.

Чонгук слушает. Впитывает в себя, как губка, пальцы сжимает на последних словах и даже думать не хочет о том, как он влюбился. Как он смог пытаться втюхать Хенвону свои чувства, как в пустом коридоре старательно объяснял, что не хочет денег и секса одноразового тоже не хочет. Как нашел смелость просто рассказать ему, просто, чтобы он знал, и как в его кармане нашли записку, что никто не виноват. Потому что Тэхен не виноват. Потому что даже Хенвон не виноват в этом. Это мир внутри младшего, он разъездал его снова и снова, и снова, и тот даже не сопротивлялся. Он и сейчас не сопротивляется, слушая голос рядом. - Я в своей жизни, кажется, только дважды влюблялся, - начинает Чонгук, и голос его треснуто звучит мелодией лунной сонаты. - Первый раз — в Хенвона, и я не знал, что мне с этой любовью делать и куда ее девать. Мне было больно, одиноко и холодно, но первая любовь почти никогда не бывает взаимной, так что я не надеялся на что-то. Умереть не из-за этого хотел, было много причин. Возможно, если бы я познакомился с тобой раньше, чем с ним... ты бы стал моей п е р в о й любовью, Юнги. Но ты, кажется, являешься в т о р о й. Больше он ничего не говорит, только жалобно мычит, когда из-под него встают спустя десять минут звонкой тишины. Но делать ему нечего, потому он просто ждет, пока старший примет душ и оденется, ждет, пока тот не откроет дверь, и выходит вместе с ним, разрушая все надежды на веселую жизнь и снова прося дать ему пару листов и карандаш. Он просто любит рисовать и писать четверостишия к рисункам. Ему просто нравится выводить красивые черты лиц, ловить дружелюбную улыбку Юнги и даже произвольно улыбаться. Сейчас - его жизнь точно ничего не рушит. Ни дурочки, ни Мин, который сегодня будто праздник душе решил устроить, ни еще кто-то. Удивительно, думает Чонгук, сегодня какой-то праздник? Он ждет старшего в раздевалке оставшиеся полчаса и просто думает над всем, когда тот заходит вместе с остальным персоналом. Закрывает глаза, мол, ни на кого не смотрит, и ловит легкий хриплый смешок, а затем смеется сам, когда Юнги спрашивают, почему тот такой радостный. Дожидается, пока все уйдут, и Мин по привычке своей последним начнет переодеваться, и уже тогда подходит, помогая расстегнуть служебную рубашку. - Сложно улыбаться раздражающим тебя тупым клиентам? - вопрос звучит прямо над ухом, и юноша хихикает после, развязывая бежевый фартук. Он стоит за спиной, потому легко дотягивается, ненавязчиво осматривая зад в джинсах и хмыкая. - Не удивляюсь, почему Айрин так нравится тебя лапать. Однако не понимаю, за что можно лапать ее. Вызывая еще одну улыбку, он сам не смеется, когда помогает снять с плеч белую ткань и снова смотрит на спину. Ведет по ней вечно холодными пальцами, кусает свою губу и по лопатке большим пальцем проводит, оставляя поцелуй где-то на шее. Скрывает правду о том, что еще на паре хотел ее всю зацеловать. Шея Юнги - это фетиш, сравнимый с его пухлыми губами. Она бледная, с острым кадыком, и младший не раз вел по ней носом и раньше даже губами, когда был еще совсем ветром. Но сейчас он может только смотреть на нее и утыкаться иногда, оставляя не больше одного поцелуя около затылка. просто не хочет нарушать пространство. Не хочет подпускать и подходить ближе. Не хочет раниться и ранить, если что-то пойдет не так.