Душа из пионов.

Чонгук, тихо усмехаясь, качает головой. Нет, он не знал, потому что на самом деле на него пялятся многие люди, пока Юнги этого не замечает. Младший, в темноте сверкая глазами, кладет одну руку на шею, а другой поглаживает пальцы бледные, когда отвечает на поцелуй. И тут, казалось бы, темно. И тут можно было бы зацеловать белую шею точно, прижимая его к шкафчикам, вырвать хоть о д и н выдох-стон рваный. Можно было бы, но ему не дают, отпихивая и прося не отвлекать, мол, человек ждет. Брюнет думает на дурочку и с досадой отрывается. Однако, на улице вовсе не она. Там какой-то милый паренек, и это заставляет слегка улыбнуться, оставаясь в стороне до тех пор, пока они не шагают до автобусной остановки. Удивительно, что автобусы еще ходят. - Я люблю капучино, но я видел, как ты делал его, и... я бы с удовольствием выпил с тобой кофе, Юнги, - признается он и укладывает голову на плечо, сплетает пальцы и осторожно целует белые фаланги. Скоро май. Скоро все будет цвести, скоро пыльца повсюду, переходный возраст и романтика такая, что хоть блюй. И на самом деле все это время блевать хотелось не от того, что противно. От того, что его, Чонгука никто н е л ю б и л. Никто не целовал его под сакурами, не валил на траву и не смотрел с глазами-сердечками так, как он смотрит на весеннюю природу и сейчас на Мина. Скоро май, и он вернется, чтобы набрать старшему букет розовых пионов. Но пока что, когда они идут домой, легкая душа прыгает на Юнги со спины, обнимая за шею крепко, обхватывает ногами и отпускает уже около квартиры, заходя следом. Садится рядом с диваном, перебирая волосы, и слышит мурчание, улыбаясь во все тридцать два. И ему бы брекеты поставить, чтобы кроличий прикус убрать, но он упрямо и назло не делает этого. Потому что Тэхен однажды сказал, что в этом есть какой-то шарм. И, возможно, он был прав. - Ты очень похож на кота, - выпаливает очевидное парень и неловко выдыхает, укладывая голову куда-то на плечо, но затем поднимаясь. Разворачивает Мина на спину, нагло усаживается на его бедра и... нет, он снимает с него куртку и шарф не потому, что чего-то хочет, и стягивает футболку не потому, что затем собирается целовать все тело. Просто одежда грязная и уличная, и ее надо постирать, и Чонгук хитро хихикает, расстегивая пуговицу джинсов, когда останавливается. Наклоняется ближе, наконец-то пробуя на вкус ключицы, плечи, поднимается к шее и, кажется его затягивает. Неудивительно, почему на Юнги так вешаются. Неудивительно, что после одного поцелуя абсолютно всем хочется больше: он Шуга. Сладкий, приторный, сахарный второкурсник с прохладным характером и хриплым голосом, которого хочется трогать, трогать, т р о г а т ь. И Чонгука затягивает черной дырой, потому что даже перецеловав тысячи тел, он бы вернулся к Мину. Потому что мазать губами по его шее - что-то невероятное, оставлять на ней поцелуи, когда старший поднимает голову, оголяя участок кожи еще больше - что-то такое манящее. Призрак проводит по кадыку языком, все это время сдерживаясь от того, чтобы не сделать это раньше, оставляет поцелуй на линии челюсти и рушится под сладким запахом геля для душа, зарываясь снова в прядях цвета жареного каштана. - Бог мой, Юнги, тебе... я просто увлекся, - его оправдания звучат надрывно, будто он на грани того, чтобы задохнуться, расплакаться или еще что-то. Но он не задыхается, разве что самим Мином, не плачет и не смеется, ведя носом по скуле. - Тебе стоит принять душ, столько грязи за день собрал, я... мне, очевидно, стоит слезть с тебя. Но почему-то не слезает. Наверное, потому что крайне трудно это сделать.