Душа из пионов.

Чонгук улыбается совсем немного, качая головой, и переступает через порог. Ставит чемодан на пол и обнимает так крепко, как вообще можно обнять, но всего на пару секунд. Ему не хватает тепла, вот и все - всю свою жизнь Чон Чонгуку не хватает тепла. И даже если у него есть любящая мать и желающий лучшего отец, все это - иллюзия для других. Она слушает его. И никто не обнимал младшего, когда ему это было нужно, просто потому что он наказан. И никто не целовал его в висок, потому что хотел успокоить тяжело и быстро дышащего ртом ребенка, у которого нос заложен. И ему никогда, никогда не разрешали оставить на пару дней котят. Юнги дает ему то, чего у призрака никогда не было. Через час Чонгук остается один. Не понимает, зачем брал свои вещи, ведь принимает душ и снова заползает в чужую толстовку, но уже не красную, а камуфляжной расцветки. Заворачивается клубком на кровати и лежит так, кажется, до тех пор, пока не слышит щелчок двери, все это время думая и почти засыпая. Неужели его любовь к парням - такая проблема? Неужели из-за нетрадиционной ориентации он так просто может быть вышвырнут из семьи? Неужели даже беспризорные ворюги будут лучше его? И даже если он молодой, даже если ничего не понимает в жизни, сейчас - он готов бежать за двадцатилетним парнем хоть на край света, он готов стирать ноги в кровь и идти по гвоздям, даже, наверное, снова смотреть на то, как Юнги с другими целуется - но ему будет не так больно, как больно ему сделал отец и мать, что снова не подошла, потому что "запретили". Но он надеется, что его любят и без доказательств. Когда Юнги возвращается, младший смотрит в окно, сидя спиной ко входу. Обнимает колени и улыбается куда-то в них, слыша знакомый голос. Слыша дыхание в свою шею и прикрывая глаза, разворачиваясь осторожно и хмыкая. - Ты решил стать моим родителем, хен? - хихикая на указания о домашке, он ощущает мягкий поцелуй и плюхается назад, но ему не удается повалить за собой и старшего. Потому как тот приходит с ватой и перекисью, а еще мазью, и младший морщится от неприятных ощущений, но не говорит, что больно — ему просто неприятно. Затем ему очень, очень нравится то, как старший заворачивает в плед и вверяет котенка в руки, целуя в лоб перед тем, как уйти. - Можно я не буду делать уроки, мам? - хихикая, он знает, что не отвертится, ведь Мин явно отрывается на нем за литературу и психологию, потому послушно пишет реферат по истории и занимается английским сам, решая не отвлекать Юнги. Чонгук зевает через пару часов, ведь плед и кровать такие мягкие, а котенок рядом так тепло урчит, и это все вгоняет в желание выспаться, но младший просыпается от дремоты, когда слышит мягкое "Чонгуки". - Ты что, ты... вау, - младший осматривает бутылку вина, клубнику и жасмин в маленькой вазочке, улыбается и прикладывает руки к щекам, как всегда делает, когда смущен и рад одновременно. Пищит тихо и целует в щеку. - Люблю клубнику. "Но тебя, конечно же, больше". Чонгук знает, что за окном - мир, который против них. Он знает, что за окном вселенная, где им двоим не рады. Знает, что буквально часа четыре назад отказался от всего мира ради того, чтобы сидеть рядом с Юнги и выпивать по бокалу совсем медленно, закусывая клубникой очередные поцелуи. Он знает, что даже те, кто ему был дорог, прямо сейчас кидают дротики в фотографию на стене, но гладить мягкие волосы - стоит всего, что у него есть. Коснуться губ, а затем еще раз, и еще, и еще - стоит всей жизни, всего мира, собственных органов для продажи на черном рынке. Он бы душу продал дьяволу, но зачем, если его дьявол напротив сидит и сам ее забирает? Ведь клятву заключают не только кровью, но и губами. После бутылки вина на двоих у Чонгука разум осторожно туманится. Осторожно, потому что мысли плавятся будто с фильтрацией, но неправильной - инверсионной, - и он обещает выучить английский завтра, когда опускается поцелуями по шее. Обещает рассказать диалог от и до, но сейчас забирается руками вверх под футболкой, слыша рваный выдох на ребрах. - Твоя красота, - шепчет осторожно, целует за ухом и ведет носом по шее, вдыхая аромат такой, какой только у Юнги бывает. - Твоя красота сводит меня с ума, Юнги. - Такая красота только у Мина есть, тонкая и прохладная, но одновременно столь изящная и теплая. Младший льнет к нему, прикрывая глаза, и жмется ближе, забывая про клубнику. - Перестань это. "Перестань заставлять меня отказываться от ж и з н и ради тебя". Чонгук знает, что за окном - мир, который против них. Юнги знает,что за окном - мир,который создан для них. Юнги никогда не был оптимистом. Он не видел ничего хорошего в своей жизни и всегда был равнодушен почти ко всему. Он не верил в черные и светлые полосы,не верил в четырехлистный клевер на пожизненную удачу и,тем более,в счастье. Вся юность у него прошла в бесконечных долгах и выплате за квартиру,помощь родителям и разбирательствах в полиции из-за несовершеннолетия,но при этом походы на работу и взятый кредит. Отношения никогда не были идеальными,а ряды друзей всегда предавали. На счету Мин Юнги около трех бывших друзей и год бессмысленных отношений. Юнги никогда не верил в счастье,но нашел его в горящих жизнью глазах напротив. -Мне удалось поднять твое настроение?-мурча среди огоньков свечей и аромата клубники,Юнги прижимает Чонгука немного ближе к себе. Ведет носом по его шее,вдыхает запах жасмина и не может надышаться,пряча цветочный шлейф между ребрами. Поглаживает худые бока и раз за разом меняет бокал вина на не менее сладкие губы,выдыхая в них пьянотяжко. Чонгук сводит с ума и пьянит сильнее любого алкоголя. Завораживает одними глазами ,пленит красивыми словами и нежными касаниями. Юнги тонет в карих безднах глубоко и надолго,не собираясь протягивать руку к воздуху,потому что в этом смысла нет. Он добровольно соглашается умереть в чужих руках,перебирающих темные волосы,-Твоя грусть прекрасна ,но я предпочитаю ей твое сияние. Юнги надеется,что сможет пленить словами также сильно.как это сделали с ним. После бутылки вина на двоих у Юнги разум медленно туманится. В голове появляются кучки мыслей и недавние слова о грусти начинают перебирать ее значения и в метафорическом ключе,и в метафизическом ,но все земное существование и этимология отходят на второй план ,когда чужие руки касаются кожи,а губы шепчут обещания. -Моя красота никогда не сравнится с твоей,-в пьяном угаре шепча куда-то в шею,скользя руками ниже по бедрам,Юнги выдыхает тихо-тихо и слишком судорожно-трепетно,ощущая чужое тело на своих коленях с н о в а. Его снова ведёт, но останавливаться на одних лишь касаниях никто не собирается. Его уносит, но слова продолжаются срываться с губ с тяжким вздохами. Его не существует, но он снова возвращается в реальность, сжимая руку в руке, - Прекрати сводить меня с ума. Юнги выдыхает запахом в вина в губы почти задохнувшегося чонгука. Они никуда не торопятся, верно? Они не как Айрин, которая строит отношения на сексе, и точно не Юнги, которому кроме силы трения нечего не было нужно. У них много времени, но раз Чонгук касается слабых мест тонкими пальцами, то и Юнги невзначай стягивает плавными движениями свою толстовку с худого тела. Рассматривает медную кожу в пламени сгорающего воска,почти пуская слюнки. Чонгук действительно похож на вкусное лакомство, светящиеся сахаром на солнце отблесками, и Юнги, как слишком большой любитель всего сладкого, пробует свой десерт в п е р в ы е(не считая душ) Скользит пухлыми губами по тонкой шее, оставляет на ней лёгкие поцелуи и не сдерживает себя от лёгкого укуса где то на ключице.Покрывает поцелуями каждый сантиметр кожи, спускается к груди, но не касается сосков и других чувствительных мест, чтобы не возбудить. Юнги не будет ничего делать, пока чонгук не будет готов. Не будет опошлять их действия, не будет торопить события и будет ждать, пока Чонгук сам не попросит о большем. Но сейчас, все таки не сдерживая свои порывы, стаскивает и с себя толстовку. -Я хочу чувствовать тебя. Хочу кожа к коже, чтобы чувствовать тепло твоего тела. Тони во мне , Чон Чонгук. Задыхайся от моего запаха и сходи с ума от них касаний к твоей коже. Дрожи от моего голоса и блюй бабочками от моего взгляда, потому что я давно ГЛОТАЮ морскую воду твоего сердца,- и Юнги, скользя тонкими пальцами по хрупкой спине, прижимает Чонгука плотнее к себе. Замечает, как младший закатывает глаза от простого действия и кладёт руки на бледные плечи,действительно пытаясь набрать воздух в лёгкие. Он вдавливает Шугу в спинку дивана и старается проникнуть под кожу, а старший сам прижимается плотнее и окончательно умирает под стуки чужого сердца. И Мин не знает, сколько они судорожно дышат друг другу в губы, не знает, сколько они сидят так и сколько горит красный воск, но их жадные поцелуи все равно не заканчиваются, становясь лишь более тягучими. И нет ничего такого в том, чтобы отдавать свою страсть только в одних жадныхмкдлнныз поцелуя. Их отвлекает первая потухшая свеча и тихое мурчание котёнка снизу, но Мин не даёт призраку поворачивать, заставляя концентрироваться туманный разум только на себе. Он протягивает тарелку с недоеденным мясом вниз и улыбается, резким движением оказываюсь прижатым ко все тому же дивану, но поцелуи по шее оставляет теперь не он, в Чонгук. И Юнги снова теряется во времени, приходя в себя лишь тогда, когда через полчаса грязных поцелуем слышит первый стон от горячего языка на плечегруди, слизывающего сок от выдавленной клубники. Чонгука ведет так, будто он только что вдохнул порошка. Перед глазами дикие галлюцинации, круги и звезды, целая вселенная под веками, и сопротивляться уже поздно, уже нет смысла. Он тонет под тонной чувств, что его обволакивают, и не может выбраться назад, не может оторваться от чужих губ, скользящих по шее вниз. Это все... новое. То, как осторожно стягивают с него толстовку, то, как кусают за ключицу, вызывая почти всхлип. Чонгуку эти места незначительны, но прямо сейчас он тает он любого касания, от всего, что может сделать Юнги прямо сейчас. Почти - не считается, потому Чонгук задыхается вполне реально от чужих слов, закатывает глаза от каждой фразы и старательно хватает воздух. Но его, черт возьми, не хватает, и младший готов на стену лезть от этого, плакать и хотеть больше, чем есть. Ему нужен воздух, но Юнги его собой перекрывает, еще ближе прижимается и не дает дышать совсем. Сердце у призрака бьется о ребра до боли, легкие горят адским пламенем, но Чонгук целуется, находит для этого хоть каплю воздуха в душной комнате и окончательно дает сбой по всем системам своего мозга, когда старший не дает даже оторваться от себя. Зато сам отрывается. - Так дай же мне, блять, от бабочек сдохнуть, - почти рычит парень и остервенело пальцами за Мина хватается, пытается смысл жизнь в нем найти, и находит, прикрывая глаза окончательно. Им голову сносит почти пропорционально, если бы Чонгуку не начало еще раньше, и он не помнит точно, как клубника оказалась рядом, и как Юнги успел ее выдавить, но младший судорожно выдыхает, стонет тихо, не понимая, что творится. - Юнги... Это так чертовски возбуждающе - чувствовать язык на собственном теле, плавиться под теплыми руками на талии и слышать только тихие чмоканья. Чонгуку срывает тормоза, ему хочется чего-то еще, и он тянет старшего на себя, мутным взглядом смотрит в темные глаза и вдыхает судорожно, чувствуя на своих чужие губы. Его разум не контролирует, потому младший и стонет тихо, жмется отчаянно и все еще чувствует на себе липкий клубничный сок, мягкие руки и горячий язык во рту. Это бред. Чонгук смеется хрипло, почти истерично, и, протрезвев ненадолго, думает, что это все бред. Таких людей, как Юнги, не существует, таких тягучих поцелуев не бывает, того, что происходит с ним, не может происходить именно с ним. Брюнет не верит, но позволяет нависать сверху, хватается за угловатые плечи и пытается дышать снова после нескольких глотков вина из бутылки, но снова успокаивается, снова задыхается и получает тысячи поцелуев по телу, когда не нарочно о чужое бедро трется и издает еще один негромкий стон. Он и сам - не торопится. Не хочет половых связей прямо сейчас, но разрядка необходима почти жизненно. Чонгук чувствует, что от всего этого спустить готов уже через пару минут, утыкается в чужую шею и всхлипывает бесслезно, протягивая чужую руку к своей ширинке. Это все, может, выглядит нелепо, но младшему это донельзя нужно - хотя бы подрочить. Именно поэтому он отчаянно стонет снова, когда чувствует, что замок джинсов все же расстегивают, и расстегивает чужой в ответ, скользит рукой под резинку и кусает губы от ощущения чужого члена в собственной руке. Пусть, будучи призраком, у них был одноразовый девственнический секс, пусть - для Чонгука это слишком н о в о е. Он от всех чувств готов вовсе умереть, но живет от осознания, что его л ю б я т. Это бред. Юнги ловит истерический смех губами и прижимает лишь плотнее к себе,не трезвея ни на долю секунды . Он пьян. Он ужасно пьян и причина его опьянения вовсе не в алкоголе,а в самом Чон Чонгуке,который в бреду шепчет чужое имя каждую минуту. Ему хочется бо л ь ш е . Больше прикосновений,больше поцелуев,больше близости,ибо всего этого - маломаломало.. Но дальше заходить нельзя хотя бы ради чужих желаний и интересов. Чонгук-не призрак,с которым Юнги переспал месяц назад по пьяни,отдавая в тот момент всю свою грязную и пьяную тушку вместе с душой. Чонгук-это совершенно другой человек,который боится,который стесняется,для которого все ново и развивать все так слишком быстро не хочет. Юнги понимает это прекрасно,потому лишь нависает сверху и дышит горячим воздухом в чужую шею,потираясь бедром о чужой член. Дальше они не зайдут. -Чонгук..-тихим стоном отзываясь куда-то в смуглую грудь,Юнги облизывает собственные губы,пытаясь держаться в руках. Поднимает взгляд на чужое лицо и понимает- смотреть на такого Чонгука невозможно. Невозможно смотреть на надломанные брови в приступах удовольствия,на порозовевшие от жара тела и градуса алкоголя щеки,на мокрые и приоткрытые губы,и не хотеть этого. Чонгук слишком невинный,но все невинное рано или поздно становится самым большим искушением,- Ты невозможен,Чонгук. Почему бабочки в т в о е м животе убивают м е н я? Искушение действительно растет. С невероятной скоростью растет. С чужими руками на бледной спине,с чужими всхлипами и чужой ладонью,тянущей бледные пальцы к ширинке джинсы. Мин издает первый стон,когда все-таки расстегивает ширинку и касается горячей плоти,толкаясь в руку на собственном достоинстве. Это не та близость ,которую хотелось бы,но даже такая сводит с ума под светом свечей. Чонгук в душной комнате дышит горячим воздухом,откидывает голову и стонет совсем тихо-тихо,но для старшего этого достаточно,чтобы стонать самому. Юнги скользит ладонью по чужому члену одновременно с Чоном,ловит его стоны и стонет сам в грудь,заваливая смуглое и все еще хрупкое тело жаркими и жадными поцелуями. Оставляет засосы на незаметных местах,оттягивает немного за волосы,когда кусает шею,и играется с соками,когда не дает сделать вдох,оставляя совсем крохотные чмоки на ребрах. Это все-глупо. Т а к и м занимаются мальчишки в младшей школе, но для них двоих это значит гораздо больше. И Юнги так сильно хочет отстраниться,чтобы сделать более приятно,чтобы показать,как можно добиться больше удовольствия,но не может. Лишь через пару минут,когда большой палец огладил головку ,а другие проехались по самым чувствительным венкам и впадинкам,сжимая где-то внизу основание,прижимается плотнее и фалангами обхватывает уже оба члена,зажимая.Двигает бедрами и рукой,сжимает плоть и глотает слюнивоздухстоны,наслаждаясь только Чонгуком и забывая про остальной мир. Про его родителей,про Хенвона,про то,что их отвергают. Забывает про все фонари на улице,про теплый ветер и про слишком красивый закат. Уносится в другие миры от сладкого запаха и снова мажет Чонгука в соке клубники,вылизывая его грудь и шею снова и снова,потираясь о плечо щекой и всхлипывая от обильного количества смешанной смазки. Для него это все- не в первый раз,но с Чонгуком будто все по-новой. И,кончая с первой затухнувшей свечой,Мин кончает в свою же руку с именем Чона на губах.