Восход солнца

Сейчас он понимал, что ещё долго продержался. Почти год. «Что на меня нашло-то?» — думалось поначалу, как только он уехал из Крикета. «Заканчивать карьеру — так заканчивать, дело не во всём этом, я и вправду уже не тот, что прежде, хватит с меня соревнований. Только последнее». Европу он не мог пропустить — здесь он когда-то завоевал свою первую медаль. В Загребе. Он помнил то сияющее, где-то даже злорадное чувство торжества. Хавьер Фернандес — чемпион Европы! Кто бы мог подумать, что корявый мальчишка, валящий девять трикселей из десяти, когда-то взойдёт на пьедестал? Он должен был уйти красиво. Хавьер говорил это себе всякий день, медленно, через силу собирая чемодан. Он приехал в Крикет меньше чем за месяц до соревнований — Брайан удивился, но не подал виду. Европа — значит, будет Европа. Хавьер сторонился Юзуру. Тот, кажется, так ничего и не понял. Не мог понять. Он был в этом не виноват, Хавьер его и не винил. «Если ты криво зашёл на квад и сломал ногу, вини только себя». С людьми в какой-то мере было так же — в его жизни было достаточно поводов, чтобы понять эту простую истину. Всё зависело от него — восемь (скоро девять) золотых медалей главных стартов, три — бронзовых, три медали Гран-При. Всё зависело от него — он мог сказать «нет», он тысячу раз мог сказать нет, везде и всегда, но он соглашался и заслуженно получал все свои шишки. За жизненный опыт стоило быть благодарным, а не расклеиваться, когда на носу были соревнования. Но ему снова снились кошмары. Те, которые прошли много лет назад, талисманом от которых было его первое, загребское золото. Теперь в них была новая сцена — чёрный человек, сгребающий его за волосы, чтобы наотмашь ударить лицом об письменный стол, внезапно превращался в стройного красивого юношу с совершенно непроницаемыми раскосыми глазами. Это были… чёрт, это было совершенно иное, но оно сплеталась в длинную, неразрывную чёрную сеть с липкими змеистыми ячейками, приникающую к нему, будто живая, давящая на грудь, протравливающая на коже клейма. Он знал их все наперечёт. Лжец. Лицемер. Трус. Неблагодарная и продажная дрянь. Ещё много чего, слишком много, чтобы он хоть раз дошёл до конца. В Минске стало легче — не было вечного напоминания, что где-то на свете есть человек, которому он солгал — Юзуру Ханю. Солгал, заставил чувствовать себя виноватым в том, что Хавьер не мог попросту открыть свой рот и сказать «Нет, я не хочу», просто, мать его, сказать, ничего особенного, никаких прыжков старших квадов и трёхсот баллов, но он, как всегда, промолчал и получил по заслугам. Чемпионат вышел…даже скучным? Он пришёл и взял своё золото, имея среди серьёзных соперников разве что привычно развалившегося к произвольной Коляду и упорного, как разъярённый лось, Самарина, перепрыгавшего его своими кривыми квадами, но даже не сравнившийся компонентами. Парень мог далеко пойти, но Хавьера это не интересовало. Уйти красиво, уйти в историю с последним тактом «Промето» — это всё, на что он тогда оказался способен. В его зачёт вписали последнее золото, испанский флаг поднялся посередине — интересно, окажется ли он там ещё раз в ближайший десяток лет? — он пожелал всем удачи и шагнул прочь из любительского спорта. Своё шоу, пиар — у него была куча дел, и какое-то время он наивно думал, что справится. Свою ошибку он понял слишком поздно — будто что-то переключилось в голове, и он очнулся после череды бесконечных серых дней, стоя на коленях в душе. Кожу по всему телу щипало — он вспомнил, что в последний месяц залезал в душ по пять раз на дню, ожесточённо пытаясь оттереть от себя что-то такое, что не брала обычная мочалка. Ей обычно несвойственно смывать с души всякое дерьмо. Он очнулся от того, что его руки вцепились в плечи, до боли, до пробивших кожу ногтей, словно он понял всю безнадёжность идеи с мочалкой и для верности решил освежевать себя заживо. Как в чёртовой «Игре Престолов». Ободранный розовый человек, так? Это было не то, о чём надо было думать в таких случаях — он услышал собственный смех, хотя не сразу его узнал. Этот звук напоминал одновременно тупой ржач дятла из детского мультика и всхлипывания гиены, и он слабо понадеялся, что соседи не поинтересуются, откуда за стенкой две столь примечательных личности. В любом случае, именно с этого момента всё окончательно покатилось под откос. Он успел решить вопросы с шоу, передоверив этот сезон надёжным людям, которые должны будут потом и закрыть его без него. Он пересчитал свои деньги и понял, что может жить ещё год безбедно где-то в глуши у моря. Один. Оставалось самое сложное — семья и Марина. Все они чувствовали, что что-то не так. Всех пришлось уговаривать — так, что он едва не сдался, не проговорился, но в итоге всё обошлось. Не пришлось даже быть сильно отбитым ублюдком, чтобы избавить Марину от своего общества. Она до сих пор, кажется, пыталась связаться с ним, но он давно заблокировал все номера. Почти все. Семье всё же надо было звонить хоть иногда. Он слабо удивился только одному — тяжелее всего далось прощание с Эффи. Лаура напряжённым, ещё не совсем понимающим голосом обещала позаботиться о ней, и он кивнул, а потом захлопнул дверь, отрывая от себя единственное существо, с которым чувствовал связь, оставаясь один в душной серой мгле. Рядом со старым каменным домом плескалось море, ударяясь об скалы. Дом — совсем небольшой, комната, кухня и прихожая — стоял на отшибе у мелкого городка, идти до которого было минут пятнадцать его нынешним шагом. Оттуда ходил автобус, на котором он мог доехать даже до катка, но в первые несколько месяцев он даже ни разу не коснулся сумки со своими старыми побитыми коньками — сразу начинало подташнивать. И он часами сидел на берегу, тупо наблюдая, как волны бьются о камни. Потом жара начинала донимать его, больше привычного к холоду, и он перебирался в дом. Из всех удобств там был только старый гудящий холодильник и дышащий на ладан кондиционер, но ему хватало. Даже кофеварка была не нужна — он спал столько, сколько хотел, жалея, что не может спать неделями напролёт. Он появлялся в городе лишь для того, чтобы купить еды, такой, какую не надо особенно готовить, и порядком растерял свою прозрачность на чипсах, ветчине и сладостях. Должно быть, он набрал бы больше, если бы зачастую и вовсе не забывал есть, пока желудок не начинало сводить от голода, и Хавьер не заставлял себя проглотить хоть что-то сквозь тошноту. Интернет ловил фигово. Но ловил. Даже сейчас он не мог избавиться от привычки мониторить новости фигурного катания — наверное, зря. Заслышав об очередной, какой-то там по счёту победе Юзуру — Мир? Четыре Континента? Паршивая бэшка? Всё смешалось — он даже включил видео. Смотрел, ни разу не моргнув, все восемь или девять минут — программа, повтор, кик, объявление оценок. Радость Брайана и довольная улыбка Юзуру — прямо в экране. В тот вечер он высосал бутылку виски в одиночку, и его долго рвало. Наутро было плохо, но это прошло мимо сознания. Он вообще часто пил — это помогало, курить тоже стал больше. Больше незачем было сражаться с собой. Денег пока хватало. Потом можно было найти шоу и скататься, да хоть пойти подрабатывать тренером на местный каток. Там бы его узнали — местные, по счастью, куда больше любили Реал, чем непонятные конвульсии на холодном льду. Впрочем, даже если и нет — он сам себя с трудом узнавал в зеркале. Растолстел. Лицо постоянно опухшее и небритое — зачем? Разве что длинная борода начинала мешаться. Волосы тоже отросли так, что начали виться крупными кольцами — Хавьер за столько лет едва не забыл, что они настолько кудрявые. Ему было это безразлично до нового сна, до нового яркого воспоминания о том, как чужая рука, сначала обманчиво ласковая, медленно зарывается в волосы, осторожно сгребает их — чтобы в следующую секунду рвануть и с криком, нет, почти звериным рыком впечатать его лицом в стол, в бумаги, так быстро, что он не успел даже зажмуриться, так, что он успел только увидеть строчки на разных языках, некоторые из которых знал, прежде чем почувствовать резкую боль от удара, выбившего из глаз линзы, услышать собственный жалкий, захлёбывающийся крик. Потом снова повторялось то, что было тогда — он неизменно просыпался только в конце, слыша отголоски крика того, маленького и испуганного Хавьера, которому вторил взрослый. Он криво, рвано, лихорадочно обстриг волосы тупыми ножницами, найденными в ящике стола, прямо тогда, ночью, а утром для верности побрился налысо. Хавьер-в-зеркале напоминал ракового больного с метастазами по всему телу, и, возможно, в переносно смысле это действительно было так. Новый, 2020 год обещал быть не лучше. Он, правда, всё же добрался до катка, упав на первом же тройном тулупе, который попытался исполнить. Дыхание начало сбоить уже после нескольких минут на льду, даже беговые выходили так, словно он тащил на себе грузовую фуру, наконец, он споткнулся на простейшем вращении и чуть не полетел лицом на лёд. «Такое уже было». Деньги подходили к концу. Он лихорадочно пытался набрать форму хоть насколько-то — Плющенко до сих пор прыгал квады, Хавьер с трудом и не всякий раз выезжал с тройного. Сальхов шёл лучше всех, но поверить в то, что когда-то он прыгал его в четыре оборота, цепляя походя всякую мелочь в каскад… Казалось, это не он взял все эти медали, казалось, что он снова Хавьер из седьмого года, не прошедший даже в произвольную. Он в действительности хотел бы быть таким Хавьером — возможно, тогда бы он, сверкая коньками, сбежал из фигурного катания и счастливо прожил бы свои дни, работая младшим менеджером какой-нибудь строительной компании, а лучше — официантом в каком-нибудь ресторанчике Барселоны или Мадрида. Но на нём мёртвым, мертвенным грузом висели медали. Девять золотых, три бронзовых. Казалось, ещё и каменная. Почётный кубок мельничного жернова, победителя бонусом сбрасывают в море с трофеем на шее. На самом деле, он бы не отказался. На самом деле, иногда ему хотелось закончить это серое, невнятное существование. Кровать, иногда еда, море под ногами, редкие, через силу, звонки родителям, иногда — каток, на который он заставлял себя почти ползти, а потом снова расцарапывал себя, часами стоя в душе под холодной водой, не ощущая холода. Температура снаружи сравнялась с температурой внутри. «Не ври себе. Ты обычный, как и всегда. И везде. И кровь у тебя пока не зелёная». Он проверил — достал бритву, полоснул по ладони, долго, заворожено смотрел, как потихоньку капает алое на щербатую белую плитку. «Такое уже было». Когда-то он сидел так же, на грязной плитке, и мечтал только умереть. Сейчас он не хотел даже этого. К лету карточки были почти пусты. Можно было бы тянуть момент бесконечно, одолжить у Лауры — у родителей он никогда бы не взял ни копейки, даже если бы умирал от голода, они не для того вложили в него всё, чтобы в двадцать девять он садился им на шею. Можно было, но не имело смысла. Всего лишь отсрочка перед неизбежным. К тому же эти деньги не возьмутся из воздуха, придётся отдавать, а он не чувствовал сил работать с лихвой, чтобы отдать долг. На самом деле, позыва просто работать тоже не чувствовал — а это должно было быть нелегко. Олимпийские медали забываются быстро. Олимпийские медали в Испании забывались ещё быстрее. Никто бы уже не предложил ему рекламный контракт — да и что он сейчас мог рекламировать? Социальное жильё для бездомных, с его-то вечно помятым лицом? В шоу тоже должны были звать, но тут дело обстояло немного проще — у него завалялось несколько адресов. Никакой Японии — он видеть не желал больше эту страну, породившую на его и свою беду Юзуру Ханю. В Россию его тоже не особенно тянуло — конечно, было лето, но он после всех побед в Москве на Ростелекоме так и не смог полюбить этот город. «Ты ещё и перебираешь. Умница, Хави, не умрёшь от скромности. Подходите, раскупайте, олимпийский призёр, двукратный чемпион мира, семикратный — Европы, потрясающие каскады два-два с выездами через божественные тройки, дыхание охрипшего паровоза… А как красиво позавчера споткнулся о зубец! Спешите видеть, номер «гастроли дома престарелых»! Раскупайте билеты за тысячу евро на последние места!» Это было бы смешно, но поржать что-то не тянуло. Он проверял почту, угрюмо пожёвывая салатный лист — следовало хоть немного сбросить вес перед тем, как идти проламывать собой лёд. Он достиг некоторых успехов на этом поприще, уже не так сильно напоминая Джаббу Хатта, однако по-прежнему не походя на того полупрозрачного Хавьера Фернандеса с олимпийского пьедестала. В каком-то смысле он был  рад — это позволяло забыть, что ещё было в Пхенчане, забыть эту глупую ошибку, как-то внезапно оказавшуюся той песчинкой, что переломила хребет слону. «Сравнение вышло удачное». Салатные листья закончились предательски быстро, а он совершенно не чувствовал сытости. Хотелось плюнуть на всё, закинуть в микроволновку что-нибудь готовое, вредное и вкусное, да что там, он готов был погрызть наггетсов прямо так, замороженными, но глухой звонок планшета отвлёк его от позорного проигрыша радостям жизни. Письмо высветилось на экране. Шоу бывших европейских чемпионов, надо же, чего только не придумают… Возможно, туда доползёт его семикратный предшественник, может, и ещё кто-то. Оно особенно тщательно проверил предварительные списки, нет ли в них чёртова Амодио, чьё лицо он хотел видеть ещё меньше, чем глаза Юзуру Ханю — если при виде последних он чувствовал стыд, то первый вызывал у него странную, тянущую тоску по прошлому пополам с желанием проломить лоб коньком, чей именно — его или собственный — не так уж и важно. Но Амодио не было. «Не так уж и много у вас мужчин наберётся. Я постарался. Кажется, участников с этого января не звали — бывших же, не действующих. Девятнадцатый год. Французы в парах и танцах, русские в женском одиночном — Загитова и… Самодурова? Забыл. Она только вышла во взрослые в тот год. Неважно. Испании тогда досталась последняя медаль, а теперь мои последователи…». Он поморщился. Хотя, в общем-то, ему не было до этого дела. Райя и компания могли барахтаться столько, сколько угодно и им, и правительству, и спонсорам — это было не его делом. Сейчас — деньги. Почти тридцать лет — и ничего, кроме фигурного катания, а надо что-то жрать, желательно — не лёд. Он коснулся экрана, отправляя ответное письмо. В конце концов, любое желание навеки отрешиться от мира заканчивается там, где речь заходит самых простых вещах типа еды, квартирной платы и сигарет. После салатных листьев, кстати, чудовищно хотелось курить.