Восход солнца

Чехол с коньками оттягивал плечо, другой рукой он катил чемодан. Пункт первый — Париж, город романтики и, как Хавьер уже успел убедиться, отвратительно грязного метро. Можно было взять такси если не от аэропорта, то хотя бы от Северного вокзала, где останавливалась РЭР, но ему стало жалко денег. Пришлось углубиться в навевающие клаустрофобию переплетения переходов, вытерпеть тряску в старом грязном вагончике рядом с не самыми чистоплотными гражданами Франции, но, наконец, его злоключения были позади. Париж, несколько крупных городов Франции, столицы нескольких стран Центральной Европы — он не вчитывался особенно в сопроводительное письмо — наконец, Берлин. Организаторы явно не умели раскручиваться в хлебных местах, но скорее уж в России была слишком высокая конкуренция. Местные имели удовольствие лично лицезреть двукратного олимпийского чемпиона и, как подозревал Хавьер, делали ставки, какой шуруп в позвоночнике Плющенко треснет на этот раз, но в этом отношении Евгений до сих пор разочаровывал аудиторию, упорно не сбавляя сложности программ, хотя ему уже подкатывало к сорока. Его Хавьер заметил на катке первым — мелькнула длинная, нескладная на первый взгляд фигура в чёрном тренировочном костюме, поворот спиной — и прыжок. Можно было только аплодировать — и завидовать, сам он наверняка позорно распластается на льду.  — О, Хавьер! — Плющенко сделал крутой разворот — только брызнула ледяная крошка — и в несколько движений конька оказался рядом, хлопнул по плечу. — Присоединяйся. Давно тебя не было видно. Кризис среднего возраста? Хавьер бегло улыбнулся и пожал плечами.  — Сможешь повторить? — лукаво спросил Евгений, заставив его поморщиться.  — Я не в лучшей форме. Кризис среднего возраста застиг меня далеко от катка.  — И от зала, подозреваю, гораздо дальше, чем от палатки с бургерами. — Евгений был сама тактичность, но обижаться на правду было, в сущности, нечего. — Навёрстывай. Я тут в какой-то степени за старшего, — он иронично хмыкнул. — Орги так слёзно просили меня ненадолго явить своё величие, забросив школу и своё шоу, что им пришлось уступить мне, помимо круглой суммы, маленькие преференции. На самом деле они просто попросили приглядеть, чтобы никто не отлынивал от тренировок — иначе будет неприятно, если кто-то решит сверзиться.  — В чём суть?  — Ты вообще читал заявку? Английским языком по белому ведь писали — можно взять любую из программ прошлых лет и откатать. Понятно, можно слегка упростить, но не слишком, да и выбрать что-то узнаваемое. Да, опять Нижинский, чёрт бы его побрал! Я чувствую, как у меня отрастают пуанты! Но Хавьер слышал его краем уха — он и так знал, что Евгений Плющенко будет катать в первую очередь Евгения Плющенко, а уже потом кого угодно. Куда больше интересовала его первая часть.  — Любую? И показательную? Плющенко тяжело вздохнул.  — Short or Free Program — сказал он медленно и раздельно. — Korotkaya ili Proizvolnyaya, — повторил он по-русски. — Я не знаю, как это будет по-испански, но ты, думаю, уже понял. Это был конец.  — Всё очень плохо, — Хавьер чувствовал, как на лицо против воли ползёт нервная, какая-то жалкая улыбка. — Я так обрадовался подвернувшемуся варианту…  — Что не посмотрел ни черта. Особенно, как всегда, подписи маленькими буквами, — безжалостно добил его Плющенко. Хавьер молчал. Тишина стала звенящей — он едва удержался от крика, только чтобы разорвать её, даже если бы показался полным психом, но тут Плющенко тяжело, как-то примирительно вздохнул.  — У тебя были годные программы без квадов? — спросил он прямо и чуточку устало. —  Такие, чтобы их узнали?  — Джек Воробей, десятый и одиннадцатый чемпионаты. Но я даже близко тогда не подобрался к подиуму!  — А это не имеет значения. Если ты прочтёшь, наконец, мелкие буковки, в них ничего не сказано о том, какая именно программа должна быть. Не обязательно победная — главное, что соревновательная. Опять же, твоего Джека все успели порядком подзабыть — я и сам с трудом припомнил. Морозов ставил, так? Хавьер кивнул. Это были не самые приятные воспоминания, но программа, в отличие от автора, была действительно превосходной.  — Если несколько тройных превратить в двойные, это будет не так бросаться в глаза, как если бы ты стал прыгать двойные в Ла Манче.  — Я не посмел бы осквернить так свою олимпийскую произвольную, — в тон ему похоронным голосом отозвался Хавьер, в действительности ощущая себя как повешенный, верёвка у которого не то чтобы порвалась, но выглядела многообещающе гнилой. — Но…откуда ты знаешь, что я не прыгну даже половину тройных?  — Опыт, опыт. Я теперь тренер, как ты, возможно, помнишь. Ну и у тебя есть две недели на то, чтобы убедительно изобразить хотя бы тулуп и сальхов. Для остальных на катке есть пара точек, где не очень хорошо видно с большинства мест.  — А триксель?  — Вставишь дупель, перекрутишь посильнее. Ты как новис, Хавьер, честное слово! В современном и прогрессивном фигурном катании пора открывать специальную дисциплину по выдаванию за квады перекрученных тройных, за тройные — подпрыжек на месте, а за связки — эпилептических конвульсий, но это как-то умудрилось пройти мимо тебя.  — Мимо тебя тоже. Не знал, что ты этим увлекаешься.  — Мне, Хавьер, — немного самодовольно улыбнулся Плющенко, — с детства ставил прыжки один из лучших специалистов мира. Я не нуждаюсь в этих примочках. Вон, смотри. Видишь — девушка идёт на прыжок? Он низковат, да, но прерот меньше девяноста.  — И что это значит?  — Не узнаёшь? Софья Самодурова. У неё тоже мишинские прыжки. Низкие, но все докручены.  — Ещё немного, и я поверю в то, что ты рекламируешь своего тренера в неположенном месте.  — И перед неблагодарной аудиторией. Хватит трещать, вали хоть на беговые, за эти две недели тебе надо прокачаться достаточно, чтобы не повредить собой лёд. Евгений всегда казался ему образцом тактичности и дружелюбия — на самом деле нет — но отношения между ними когда-то были почти приятельскими, вплоть до совместного пиара с Реалом. Плющенко иногда бывал невыносимым самодовольным ублюдком, но временами на него находило желание причинять людям добро. Это-то и пугало. ***  — Всё не так ужасно, как я думал, — утешал его Евгений в своей неподражаемой самодовольной манере полчаса спустя. — Тулуп выглядит почти живым, сальхов и вовсе хорош. Черт с ним, с лутцем, тут нет техбригады, прыгни двойной или второй ритт. Прыгни три-два вместо трёхпрыжкового. Короче, сам знаешь. И попроси родителей выслать костюм — они же все у тебя?  — Да. — Хорошо, что он выбрал Джека. В те далёкие годы у него ещё не прошёл пубертат, и костюм на него должен был налезть. — У тебя нет салфеток? Я где-то посеял свою коробку. Плющенко заозирался по сторонам.  — Вот чёрт, — досадливо пробормотал он. — Забегался. Ничего, сейчас поймаем французов, или…  — Вот, возьмите, — раздался рядом негромкий и немного неуверенный голос, и изящная девичья рука протянула им обоим плюшевую игрушку-салфетницу. — Простите, я случайно услышала разговор.  — О, всё в порядке, Соня, — бегло улыбнулся Евгений. — Ты спасаешь нас, просто спасаешь от перспективы захлебнуться в…захлебнуться, в общем. Хавьер не сразу узнал Софью Самодурову. Последний раз он видел её полтора года назад — тоненькая (хотя и не заморенная, как некоторые фигуристки) девочка в голубом платье, танцующая показательный под Селин Дион, неожиданно нежный и лиричный номер после разухабистого Бурлеска, принесшего ей золото Европы. На самом деле изменилась она мало — всё такая же невысокая и стройная, без явных округлостей фигуры — впрочем, как и большинство фигуристок. Ни следа косметики на лице, тёмные волосы забраны в высокий хвост — рабочий вид. В сравнении с другими русскими фигуристками, которых он вспоминал — Загитовой, Погорилой, Радионовой, даже Туктамышевой или Медведевой — Софья казалась обычной, совсем непримечательной внешне, кроме, наверное, больших, чуть раскосых, каких-то немного кошачьих в разрезе тёмно-карих глаз.  — Спасибо, — коротко сказал он, вытаскивая из коробки салфетку. Она улыбнулась дружелюбно, но чуть скованно, казалось, немного застенчиво.  — Я оставлю её у бортика. Берите, если надо, сколько хотите. Мне нужно повторить программу.  — Ты ведь Бурлеск возвращаешь? — переспросил Евгений.  — Да. Последние программы…не пошли.  — Неудачный сезон? — спросил Хавьер, чтобы заполнить паузу.  — Только бронза на этапе в Канаде, в Японии шестая, Финал мимо, седьмая на национальном чемпионате, — немного деревянно ответила она, и Хавьер пожалел о своей бестактности. «Нашёл чем поддержать разговор. Совсем одичал в своей дыре!»  — Тебе всего семнадцать, — утешил её Плющенко. — Обычно после восемнадцати физика приходит в норму, у тебя есть все шансы реабилитироваться. — Он явственно хотел добавить «или нет», но сдержался в последний момент.  — Знаю. Алексей Николаевич говорит то же самое, — она пожала плечами. Хавьер не сразу понял, что она говорит о Мишине — отвык от русского формата имени и отчества. — Не забудьте, салфетница около бортика. А я поеду, — она улыбнулась и махнула рукой.  — Отойдём в сторону, она хотела прокатать программу целиком. Они стояли за бортом, пока звучали озорные такты Бурлеска. Программа была роскошной, зажигательной, жизнерадостной — Софья… Соня каталась с неподдельным удовольствием. Кажется, не совсем удался флиповый каскад, но она устояла и продолжила, как ни в чём не бывало, скользить, почти танцуя и подпевая музыке. И, глядя, как она замерла в финальной позе, вскинув руку с довольной, искренней улыбкой, Хавьер подумал, что, должно быть, завидует. А может — восхищается тем, что кто-то явно любит то, чем занимается. ***  — Мне нравится твоя программа, — сказала Соня, когда они оказались случайно рядом у бортика, пережидая, когда кто-то из пар прокатает свою программу от начала до конца. — Это какой год?  — Её впервые поставили в десятом, но я оставил её ещё на сезон. На её лице застыло задумчивое выражение.  — Что?  — Нет, просто странно думать. Я тогда только начинала кататься…  — Не скажу, что я был успешен. Разве что по меркам испанского фигурного катания, которое обычно выглядело…примерно так, как я сейчас.  — Ну так это и не соревнования. Я знаю, что в Испании почти нет места и возможности для тренировок. Наверное, их трудно добыть даже тебе. Казалось, её немного смущает английское you, как когда-то его. Английский не делал такого необходимого различия между обращениями — будь оно, Софья наверняка говорила бы ему «вы», как и большинству на этом катке — кажется, она была самой младшей.  — Я просто слишком уютно почил на лаврах. Она на секунду сморщила лоб, пытаясь понять идиому — её английский был достаточно хорош, но практики Софье явно не хватало — но потом улыбнулась.  — Думаю, человек, завоевавший столько медалей, может себе это позволить.  — Если бы это было так, меня бы здесь, возможно, не было.  — И очень жаль. Джек Воробей почти как из шоу, а дорожки вообще отпад! — Её глаза возбуждённо засверкали. — В последнее время мало таких живых программ, наверное, я хотела бы на будущий сезон что-то такое.  — Морозов, кажется, больше не ставит программы, — охладил он её восторг.  — Как жалко…это же просто волшебно! — она казалась всерьёз расстроенной. «Ничуть. Он мог быть сколько угодно волшебником, вот только норовил пристроить свою волшебную палочку в любую пригодную дырку». Его привычно замутило от этой мысли, и он старательно выкинул её из головы — за многие годы он в этом поднаторел.  — Есть много не менее талантливых постановщиков. Но твой Бурлеск…  — Это Илья Авербух. Правда, как он недовольно заметил под конец сезона, любая программа в нашей группе, поставь он хоть Джульетту, обрастёт либо цыганщиной, либо движениями драматичной мельницы, пронизанной ненавистью ко всему живому, — она не сдержала почти беззвучный смешок, а он попросту расхохотался.  — Если вдруг что, зовите меня. Я же Дон Кихот, рыцарь печального образа, специалист по борьбе с агрессивными мельницами!  — А ещё СуперХави. Я помню. Они обе классные. «Заметь, как изменилась жизнь. Ты стоишь рядом с привлекательной девушкой, и даже в шутку не отвесишь ей комплимент, не пофлиртуешь. Что вы обсуждаете — программы? Разве только их можно обсуждать с фигуристками? Господи, кто тут несколько лет встречался с Мики Андо и как-то находил темы для разговоров помимо квадсальхова?» Но что-то мешало ему. Даже не то, то между ними был десяток — или больше? — лет разницы. Она была взрослой, почти совершеннолетней девушкой, чего было вполне достаточно для того, чтобы хотя бы обозначить своё внимание. Это было из того же разряда, что боязнь касаний. Он отвечал на объятия знакомых, он выдерживал и то, что было нужно порой в процессе тренировок (например, Евгения, дергающего его за плечи в попытке выправить осанку — и он даже не разбил ему колено коньком, хотя иногда хотелось) — но он, кажется, ни разу даже не дотронулся до Сониной руки, хотя они не первый раз оказывались рядом возле борта. «Не глупи, Хавьер Фернандес. Откатай эту повинность, забирай свои деньги и проваливай в свою сычевальню. У Софьи наверняка и без твоих комплиментов куча поклонников, от пары твоих пустых слов она не обеднеет». Это соображение успокаивало его, но в то же время заставляло остро чувствовать свою…ущербность? Он снова хотел попытаться стать живым, но получалось как-то криво. Словно кто-то выдал ему инструкцию по сборке пылесоса, детали ноутбука, смартфона и механических часов вперемешку, а в процессе он случайно создал робота-убийцу, сожравшего СуперХави во славу тёмным богам робототехники. На катке повисла тишина.  — Моя очередь.  — Удачи, капитан Джек Воробей, — Соня улыбнулась, как всегда немного смущённо, и всё-таки подмигнула.  — Удача со мной! — он вскинул руку, будто сжимал в ней компас. «Я не отказался бы от такого в действительности». В действительности же была программа с сальховом, тулупом и дупелем, который он усиленно пытался перекрутить по заветам Евгения Плющенко, но пока это обычно оканчивалось на льду в положении лёжа. Зазвучали первые такты музыки. Он двинулся, набирая скорость, коротко оглянулся — Соня стояла за бортом, вскинув руку в ободряющем жесте. Сальхов пошёл на удивление легко.