Восход солнца

Первый пригородный поезд тихо стучал колёсами. В такую несусветную рань вагон был полупуст, несмотря на то, что поезд шёл до аэропорта, а те, кто ехал, в основном дремали. Дремала и Соня, удобно устроившись на креслах и положив голову к нему на колени. Хавьер не мог спать — так и сидел с немного стеклянным от недосыпа взглядом, перебирал выцветшие на концах растрёпанные пряди и вспоминал минувшую ночь.  — Тебе не страшно? — спросил он тогда в сотый раз, осторожно гладя её по плечу поверх футболки. Они затеяли что-то вроде небольшого прощального свидания — немного прогулялись по городу, потом поужинали в уютном кафе ближе к центру города, а теперь, когда вернулись домой, Соня тихо, но твёрдо сказала: «я готова».  — Страшно. Немного. Но я этого хочу, — упрямо сказала Соня и сама шагнула навстречу. — Я же знаю, что ты не сделаешь мне больно. Хотел бы Хавьер верить в это так же, как верила она, но он только понадеялся, что её убеждение её не обманет — и делал для этого то, что мог. Всё шло по уже привычному сценарию — Соня льнула к нему с мимолетной улыбкой, позволила помочь ей избавиться от одежды, коротко вздыхала от прикосновений к чувствительным местам, но всё же в её лице читался отголосок необоримой робости.  — Всё будет хорошо, — шепнул Хавьер и коротко поцеловал её за ухом. Девичье тело в его руках уже нетерпеливо выгибалось от каждой, даже мельчайшей ласки, он успел изучить достаточно, чтобы знать в общих чертах, что нужно для этого сделать, но глаза Сони всё ещё выдавали противоречие между желанием тела и страхом в голове. — Всё будет хорошо, моё солнце. Последние слова будто что-то изменили, едва заметно, исподволь, но Хавьер почувствовал, как по телу в его руках прошла будто бы лёгкая дрожь, сменившаяся постепенной расслабленностью. От проникших в неё пальцев Соня поморщилась и чуть зашипела, но на его вопросительный взгляд ответила коротким кивком и закусила губу, откидывая голову — и Хавьер продолжил, медленно и осторожно, прежде чем потянуться к тумбочке за презервативами, когда ему показалось, что нужный момент настал. Не обошлось, как бывало нередко и прежде, без забавных моментов — во всяком случае он отнёс к ним немного удивлённый взгляд Сони, с любопытством первооткрывателя наблюдающей, как раскатывается по коже тонкий резиновый слой.  — Ммм…как тебе будет удобнее?  — Не знаю, мы же ни разу не пробовали, — пожала плечами Соня с убийственной честностью. — А как обычно удобнее…в первый раз?  — Понятия не имею, — искренне ответил Хавьер, проглотив мрачную шутку о том, что по собственному опыту никому бы не рекомендовал лежать на животе, особенно если сзади стоит наготове Николай Морозов. — Мы…мы пожем попробовать по-разному, чтобы понять, как тебе легче. Соня кивнула, медлительно опускаясь на кровать. Когда её лопатки коснулись простыни, Хавьер придвинулся ближе и замер на несколько секунд, будто в застывшем времени. Он медленно провёл кончиками пальцев по Сониной щеке, ниже, по шее, к груди, на которой чуть задержался, ниже, по животу, и дальше, к напряжённым бёдрам.  — Всё будет хорошо, — повторил он ещё раз, поглаживая нежную кожу и потихоньку, сантиметр за сантиметром, разводя её ноги. — Я тебе обещаю. Глаза Сони были закрыты, но от толчка они резко распахнулись, взгляд был немного расплывчатым, немного испуганным, но она не дёргалась прочь.  — Посмотри мне в глаза, — хрипло попросила Соня чуть дрогнувшим голосом, как прежде просил сам Хавьер, и он послушался. Казалось, что неясный шум города за окном исчез вовсе, будто они были в своём коконе, в своём мире, где не было важно больше ничего, что волновало огромную вселенную. Только они двое.  — Можешь…дальше, — выдохнула она, и Хавьер снова послушался, коротко поцеловав её в нос и вызвав мелкий смешок. Её тело все ещё сопротивлялось вторжению, но с каждой секундой расслаблялось всё больше, так, что судорожное сжатие больше не мешало ему осторожно двигаться. Внутрь и наружу, внутрь и наружу. Хавьер отвык от ощущения чужого тела вокруг него, и теперь ему казалось, будто сам он тоже лишается девственности, до того было непривычно…и хорошо, хорошо до того, что он не удержал довольного вздоха и толкнулся чуть резче, тут же скосив глаза на Сонино лицо — но оно было по-прежнему чуть отрешённым, она была сосредоточена на ощущениях, не жалуясь и не подавая признаков, что боль была чересчур сильной. Нельзя было отпускать себя до конца, и это превращалось в сладкую пытку — нарочито замедленные движения, одергивание себя каждую секунду. Соня медленно осваивалась, раскрывалась навстречу, обхватывая его ногами, обвивая руками шею, бессознательно приникая ближе и, будто стремясь перехватить инициативу, мелко дёргаясь навстречу. — Хорошо? — прошептал Хавьер, склонившись к ней совсем близко, так, что он чувствовал собственное дыхание, отразившееся от её немного влажной кожи.  — Д-да… — На лице Сони читалась причудливая смесь боли и удовольствия, которые словно боролись между собой, но второе явно стремилось вырвать победу. — П-продолжай…пускай…пускай будет ещё… Надолго Хавьера не хватило — слишком, слишком хорошо, настолько, что он с трудом удержался в конце на едва не подогнувшихся локтях.  — Х-хорош бы я был… — выдавил он, лёжа рядом и пытаясь отдышаться, — если бы…упал на тебя. Эдак на мир пришлось бы тоже ехать Алёне. Соня хихикнула, прижимаясь ближе.  — Мы нашли бы в этом положительные стороны?  — Определённо. Если ты дашь мне пять минут отдышаться, то я продемонстрирую тебе, какие именно. …на языке чувствовался лёгкий железистый привкус крови.  — Просыпайся, Соня, всё проспишь. — Пришлось легонько, ласково потормошить её — поезд замедлил ход, люди вокруг, просыпаясь, доставали с полок чемоданы. Соня недовольно поёрзала и подняла на него сонный взгляд. — Просыпайся, — повторил Хавьер, в последний раз пропуская между пальцами длинные пряди и, глядя в мутные от дремоты тёмные, кошачьи глаза, в который раз задался вопросом, как будет жить без неё ещё месяц, а может, и полтора, хотя хотелось прижать к себе и не пускать никогда. «Это пройдёт. Скоро. Любви расстояния, конечно, временами помеха, но мы фигуристы, так уж вышло. И мы выдержим».  — Ты сможешь приехать на мир? — спросила она, медля пойти к стойке регистрации. — Если нет — ничего страшного…просто хотелось бы тебя видеть.  — Я постараюсь, окей? И я в любом случае всегда на связи и больше не пропущу твоих программ.  — Главное не смотри их больше на остановке, — Соня усмехнулась немного нервно и потянулась обнять его в последний раз. Он знал, что расставания должны скоро стать для них привычными, но в каждом пока ещё был осколок того, первого, в Берлине, когда никто не знал, чем обернётся мимолетное затмение, когда Хавьер не знал, куда себя деть и кто он вообще — теперь он был куда ближе к этому ответу. Он смотрел, как Соня, поминутно огладываясь, медленно идёт к очереди на паспортный контроль. Нет, больше задерживаться было нельзя, не мог и он полететь вслед за ней, и от этого было тяжело, но Хавьер знал, что они справятся. …лёд снова ждал его. Лёд ждал всегда, с тех самых пор, когда маленький шебутной мальчишка впервые оказался на нём. Голова ещё немного кружилась, но Хавьер и не собирался ставить мировые рекорды, просто медленно скользя по белоснежной, усыпанной крошевом, изрезанной сталью поверхности — каток давно не перезаливали, да и прежде сделали это из рук вон плохо, но он был, и это было всё, что нужно Хавьеру. Лёд залечивал раны, он прогонял тоску. Лёд был тем местом, где он вырос, делом его жизни, лекарством от любого горя. Разгон на беговых, дорожка, долгая, немного неровная спираль, одинарный сальхов под конец. Не чемпион, просто фигурист. Просто Хавьер Фернандес, который вернулся к жизни и вновь приступал к тренировкам — на шоу не будут платить просто потому, что он выползет на лёд. Снова играла «Блэк Бетти». Пока ещё едва обозначая прыжки, отставая кое-где от музыки, Хавьер катал программу, которую определённо будут рады видеть зрители, как рады бывали видеть всегда — что на первом победном чемпионате мира, что всякий раз потом, и не только потому, что он взял медаль. *** Следовало подумать об ещё одном курсе терапии, о том, как дальше устраивать свою жизнь, но сейчас был месяц затишья — всё решать стоило после чемпионата мира. Было всё ещё непривычно знать, что будешь смотреть его как зритель, больше никогда не участвуя — иногда Хавьер скучал, хотя знал, что вряд ли смог бы что-то противопоставить молодёжи с пятком разных квадов в рукаве, сейчас-то особенно, он пока перешёл к двойным, и даже на дупеле ещё слегка штормило, а приземление отдавалось ломотой в затылке. Билеты и жильё в Стокгольме обошлись ему недёшево, но в этот раз Хавьер, на деле, даже не думал, что может остаться в Испании. Впрочем, Соне он ничего не сказал, по-прежнему стараясь перевести разговор на её тренировки, самочувствие, настроение перед грядущими соревнованиями. Понимала она или нет, что он готовит сюрприз, Хавьер не знал. Соня звонила ему только поздним вечером, сонная, вымотанная тренировками.  — В школе мне отрубят голову. И ЕГЭ я провалю, — уронила она мрачно.  — Ты же не собиралась пока в институт? Значит, провалишь, потом ещё раз сдашь, так же можно?  — Ну да, — Соня озадаченно кивнула. — Просто это влияет на аттестат, а вдруг в университете будут на это смотреть…ну, я просто нервничаю, в общем, — она неуверенно и смущённо хихикнула.  — Просто выбрось это из головы. Ты всё сдашь, иначе и быть не может. А если нет — пересдашь. Ничего непоправимого не случится, правда. Я вообще ни разу не сдавал выпускные экзамены, — признался он честно и немного внезапно даже сам для себя.  — Правда? У нас все обычно сдают…  — Я как раз переживал кризис фигурнокатательной идентичности и сбегал за океан. До учёбы ли было…ну и я никогда особо не был прилежным в этом деле. Ты другое дело, я же знаю.  — Спасибо…спасибо, что веришь в меня, — тихо сказала Соня.  — В тебя невозможно не верить, солнце.  — Ну…у меня бывают проколы, как с финалом…  — И теперь ты чемпионка Европы. И, мне думается, будешь на мировом подиуме. А если нет — то в следующем году, или ещё через год — возможности ещё будут.  — Хорошо. Я верю тебе. — Соня улыбнулась, устало и сонно.  — Засыпай, солнышко. Завтра рано вставать, — ласково шепнул Хавьер, почти касаясь губами динамика телефона. Видеосвязь погасла, и он глубоко вздохнул. Скоро они увидятся снова, но всё же… Впрочем, впасть в пучины скорби не сильно удалось — смартфон громко звякнул, так, что Хавьер подскочил. Уведомление Дуолинго о том, что он уже два дня не практиковался в русском языке, было написано с таким надрывом и уровнем пассивной агрессии, что Хавьеру чуть не стало реально стыдно перед зелёной мультяшной совой — никогда не знаешь, куда заведёт тебя жизнь. Он открыл приложение и минут пятнадцать залипал в построение предложений, прежде чем, очистив совесть, улёгся спать и сам — тренировки предстояли не только Соне. *** Место на трибунах ему досталось не самое удачное, на самых задворках, но все же можно было, извернувшись, видеть каток довольно чётко. Хавьер нервно дёрнулся и закусил губу — шла произвольная программа у девушек, выезжала последняя разминка. Он видел, как сильно упала с попытки квада Кихира, лишаясь медали, видел оценки, высветившиеся на табло рядом с именем «Евгения Медведева», понимая в тот же момент, что эти оценки Соне не перебить. Она выступала последней, немного бледная, взволнованная — лицо было видно на большом экране, каждую чёрточку, вплоть до ресницы. Хавьеру казалось, что каждый такт её программы, которую он знал наизусть, он проживает на льду, так, как проживал когда-то Блэк Бетти, Пиратов, Малагенью, Человека из Ла Манчи… Он был здесь, на трибуне, но он был и там, с девушкой, которую любил, с девушкой, заходившей на тройной аксель. Его тело помнило движение, то, как нужно толкнуться лицом вперёд, то, как тело поворачивалось в воздухе. Соня толкалась точно так же, но он видел, как неумолимо теряется ось — оборотов должно быть три с половиной, но на начале четвёртого конёк уже почти касался льда… Соня приземлилась на две ноги, согнувшись в три погибели, лицом едва не впечатавшись в лёд, но она всё же устояла, вновь набирая скорость. По огромным трибунам прокатился шум, но Хавьер не издал ни звука, будто голосовые связки отказались ему служить. Cause we were born to fight… И она сражалась до самого конца программы. В трёхпрыжковом каскаде на последнем ритте получилась бабочка, выезд был неуверенным, но для человека, который готовился всего месяц, Соня блистала, как мало кто. Она замерла в финальной позиции, закрыв лицо руками. Плечи её вздрагивали, и Хавьеру хотелось выбежать на лёд, как есть, в кроссовках, обнять её, сказать, что всё закончилось, что она — героиня, для него и для всего мира, но он поднялся только для того, чтобы скользнуть между секторами и, не доходя до самого низа, высоко кинуть на лёд мягкую игрушку — яркое улыбающееся солнце. Оно упало с самого краю, но Соня всё равно перевела на него взгляд, привлечённая яркой цветовой вспышкой. Девочка, собиравшая подарки со льда, поехала в ту сторону, но Соня опередила её, в пару толчков ноги оказавшись у борта и подобрав сама, бегло оглядев и прижав к груди, прежде чем, ещё раз поклонившись трибунам, поехать в кик, где её уже ждал Мишин. Оценки загорелись на табло. Третья. Всё награждение Хавьер просидел, как на иголках — хотелось поздравить Соню, хотелось её обнять. Она так и не выпускала из рук солнце, несмотря на косые взгляды кое-кого вокруг — кажется, вовсе не видела их. Два российских флага поползли вверх сквозь полумрак, заиграл гимн, и с его последним тактом Хавьер поднялся и пошёл к выходу, чтобы поймать Соню у выхода с катка — он знал, где нужно искать, но всё шло не по плану. Глупо было бы думать, что двукратный чемпион мира, почтивший своим вниманием, собственно, чемпионат мира, останется неузнанным. Поколение тех, кто начинал вместе с ним, почти сменилось, но младшие знали его. Кому-то, как Шоме, так и не освоившему английский дальше самых простых слов, хватало улыбки и кивка, но с Габриэль, успевшей переодеться раньше всех, он задержался на несколько минут, и едва успел попрощаться с ней, как едва не столкнулся нос к носу с Брайаном, в последний момент успев отступить в тень. Человек из его прошлого, приведший его ко всем медалям его карьеры. Сегодня был его заслуженный триумф — тренера, приведшего фигуристку к чемпионству, прошедшего для этого с ней много испытаний. Стоило бы выйти, поздороваться, поздравить, но что-то удерживало Хавьера, будто он знал — сейчас не время для разговора, для объяснения, почему он не вернулся в Крикет. Перспектива встретить Юзуру по-прежнему заставляла его внутренности сжиматься — уже не в страхе, но в каком-то неясном сожалении и тревоге. Всё могло быть иначе — но было так, как случилось. Брайан не имел к этому ни малейшего отношения, но Хавьер всё так же остался в своём убежище, наблюдая, как Женя выходит навстречу тренеру, счастливая, с золотой медалью в ладони, как они переговариваются о чём-то со смехом, и под этот звук он ускользнул прочь, зная, что когда-нибудь всё же должен будет выйти из тени. Знакомые лица всё попадались, и под конец Хавьер, слегка ошалев от того, сколько же людей беспокоились о нём и рады были его видеть, малодушно скользнул за угол, откуда несло сигаретным дымом. Впрочем, и там нашлись заинтересованные.  — Какие люди! — усмехнулся Андрей, глубоко затягиваясь и шагая навстречу. — Живой?  — Как видишь, — отозвался Хавьер ему в тон. Они коротко обнялись, и Андрей протянул ему пачку.  — Будешь? Или у тебя свои?  — Забыл. Спасибо. А зажигалка найдётся?  — Всё для тебя, фигурнокатательный мигрант.  — Завтра произволка же, так?  — Ну да. Приходи посмотреть, как я отваляю. На Европе мы все так пересрали из-за твоих приключений, что я дважды упал в прокате. Четвёртое место. Федерация закопала бы меня, но Самарин улетел в конец десятки, а Дима Алиев вообще снялся, лезвие поломалось. В общем, мы не спасли мужское одиночное и вряд ли спасём сейчас — я за себя отвечаю, не спасу.  — Не спеши унывать, вдруг тебя ждёт неожиданный успех?  — Боже упаси! — Андрей замахал руками, как бешеная мельница, притворном ужасе. — Федерация тогда меня полюбит, лучше уж пусть ненавидит. Пожалуй, для верности я выкурю ещё одну, чтобы точно не воспрянуть и умереть на вращении смертью храбрых.  — Меня, как ты видишь. это не спасло от медали. Возможно, однажды не спасёт и тебя.  — Поглядим. Кстати, Алексей Николаевич велел передать, что хотел бы тебя видеть. Не спрашивай, откуда он знает, что ты здесь, но ты лучше разыщи его.  — Окей. Удачи! Андрей неопределённо махнул рукой и нервно затянулся. Хавьер продолжил поиски. Должно быть, Соня уже давно вышла из раздевалки, но он не оставлял надежды, не забывая здороваться, раскланиваться, перебрасываться фразами на ходу. Это отвлекало, но он не мог сказать, что раздражало — скорее напротив, внимание радовало. Только один раз он вздрогнул, почувствовав на себе чужой взгляд — Морозов немигающе смотрел на него с другого конца огромного холла, но Хавьер посмотрел ему в глаза, спокойно и уверенно, без малейшего проблеска гнева. То, что было — ушло. Он отомстил за себя, и, возможно, теперь Морозов десять раз подумает, прежде чем приставать к чужим (да и своим) ученицам — это было всё, что Хавьер мог сделать сейчас. Морозов, не выдержав его взгляд, отвернулся, и Хавьер, немного ещё нервно передёрнув плечами, пошёл прочь, не задержавшись ни на миг.  — А вот и ты. Хавьер обернулся, узнав чуть севший от возраста голос.  — Алексей Николаевич? Андрей передал, что вы звали меня.  — И тебе тоже добрый день. Мишин подошёл ближе, внимательно вглядываясь в его лицо. Он был чуть ниже ростом, но под пристальным взглядом Хавьер почувствовал себя маленьким, как последний новис.  — Вижу, ты в куда большем порядке, чем при нашей последней встрече. Хотя всё ещё нас пугаешь, не без этого.  — Ну…так вышло…  — Оставь. Как ты себя чувствуешь после аварии?  — Голова кружится немного, но я не тренируюсь в полную силу. Триксели не штампую, — улыбнулся Хавьер.  — Ну ты же не круглый идиот, а всего лишь наполовину, — ворчливо заметил тренер. — Пока не забыл на старости лет — Морозов не имеет претензий. Со всеми бывает, упал с лестницы, простудился, ну ты понимаешь, питерская погода… Ты можешь вернуться, если хочешь.  — Спасибо, — искренне вырвалось у Хавьера. — Про вернуться…я пока не знаю, что будет дальше. Пока шоу, а там посмотрим. Мишин медленно кивнул.  — Если что — всегда буду рад видеть. И не только я, — он усмехнулся. — Я положительно горжусь Соней и собой, что, несмотря на все ваши любовные метания, она всё же завоевала эти медали. Ты тоже можешь немного погордиться, разрешаю. Хавьер с трудом удержался от смешка.  — Пожалуй, внесу этот пункт в список дел на завтра.  — Не думаю, что у тебя останется время, — Мишин неудержимо улыбался. — Отель, куда заселили сборную, третий этаж, пятьдесят второй номер. Не забудь, что за пропуск гала платится неустойка, в остальном вы уже взрослые, разберётесь без меня. Беги уже! Хавьер задержался только на те несколько секунд, которые потребовались для прощального кивка и короткого «До свидания!» через глупую улыбку. Мишин закатил глаза, еле сдерживая смех, но рассмеялся он всё же или нет — Хавьер не увидел, завернув за угол почти бегом. Голова немного кружилась, когда он взбежал по лестнице нужного отеля на третий этаж, и, замерев у двери, осторожно постучал. Раздались тихие шаги босых ног по плитке, щёлкнул замок. Соня ещё не успела переодеться, под толстовкой сборной виднелось платье, косметика слегка расплылась от пота, в глазах вспыхнуло радостное удивление, которое Хавьер едва успел заметить. бросаясь вперёд.  — Хави… Хави… — шептала она, прижавшись к его плечу. — У меня получилось!  — Я же говорил, что получится. С первой медалью мирового первенства, солнышко.  — Это же ты кинул игрушку?  — Как ты догадалась?  — Не знаю…на самом деле я не думала, что кто-то кинет солнце, кроме тебя. Никто же меня так больше не называет. Только одно обстоятельство мешало ему захлопнуть за ними дверь номера и забыть о том, что за ней что-то существует.  — Пресска! Ты же должна быть на ней?  — Решили перенести на завтрашнее утро. У них какие-то технические проблемы…  — Они очень удачно случились.  — Иначе бы я пошла на неё с тобой под руку.  — Могла бы ещё в качестве кресла использовать…  — Не подавай мне таких хороших идей! — Соня хихикнула. — Вот выиграю чемпионат мира в следующий раз — скажу, чтобы предоставили чемпиона в качестве мягкого сиденья.  — И это будут смотреть дети…  — Ну мы же не будем делать ничего неприличного?  — Да? А жаль! Соня уже откровенно хохотала, утирая глаза тыльной стороной ладони, размазывая тушь.  — Зато мы можем делать это сейчас. Заходи уже. Женя не придёт до самого вечера.  — А если придёт?  — Я сейчас напишу ей, чтобы всё же позвонила, а не врывалась без стука. Женя и вправду не явилась ни через час, ни через два. Время, казалось, застыло, но в то же время Хавьеру казалось, будто оно — вода на раскалённых посреди лета улицах Мадрида, и он никак не может напиться, накупаться в этом бесконечном потоке. Соня была рядом, так, что можно было чувствовать тепло её кожи. Хавьер обнимал её, баюкал на руках, видя, как она измотана.  — Не уходи, пока я не усну, хорошо? — сонно пробормотала она, кладя голову ему на плечо.  — Обещаю, солнышко, — шепнул Хавьер, осторожно целуя её в макушку. В комнату проникали закатные лучи. Скоро должно было стемнеть, но оба они знали — завтра придёт новый день. День придёт вновь, с восходом солнца.