Восход солнца

Алексей Николаевич Мишин с трудом мог подсчитать, сколько раз он был на чемпионатах Европы — сначала как фигурист, потом — как тренер. Он мог поспорить, что счёт давно перевалил за два десятка, но потом сбивался и плевал на это дело, потому что даже если просто бы взять все взятые там его учениками медали, то под их грузом сломалась бы любая шея, возможно — даже шея Медного Всадника. Словом, всё пока шло более чем хорошо. Андрей был третьим после короткой, а Соня… Соня снова оказалась на высоте. Он верил в неё, он надеялся, хотя боялся заранее вешать медали и увиливал от ответа на бесконечные вопросы журналистов: «Ваша ученица — фаворитка соревнований?», «Как вы оцениваете её шансы?» «Достаточно ли хорошо она подготовлена?» Тьфу. Теперь предстояло выдержать новый вал интереса, несколько десятков кричащих заголовков и бесконечный вал человеческой тупости. Иногда он чувствовал, насколько устал — восьмой десяток подходил к концу — не всякий раз находил, что сострить в ответ, но пока держал круговую оборону довольно успешно, чтобы его уважали, уважали его учеников…насколько люди вообще могут испытывать это чувство. Он вытер лоб платком — в подтрибунных коридорах было жарко — и потянулся за звякнувшим телефоном. Высокие технологии были ещё одним камнем преткновения, но он старался не отставать от них, не упускать новых веяний и не обрастать мхом. Мох на льду приживается плохо. Соня сидела буквально за стенкой, в грин руме, наверняка уже написывала сообщения семье, друзьям…этому своему Хавьеру. Романтические порывы едва не погубили всё, и он бил себя по рукам, чтобы не вмешаться всерьёз и не прочистить обоим мозги — потому что дети были обязаны набить все шишки сами. Его уже не хватит на то, чтобы водить за ручку тех, кому он вымел из головы всё лишнее, случайно зацепив такие незначительные вещи как самостоятельное мышление, ответственность за свои поступки и умение существовать где-то чуть пониже облаков. …наконец, после полусотни лет тренерской деятельности у него ещё были вещи, о которых он сожалел и хотел хоть чем-то искупить. Пусть дети будут счастливы. Сообщение от Лизы его не удивило, но текст был далёк от обычных поздравлений: «Алексей Николаевич, не давайте Соне выйти в интернет!» И скриншот новости. Пришлось прищуриться, чтобы прочитать мелкие буквы, но когда его подводящее зрение всё же справилось с этим, он на мгновение застыл, а потом с тихим ругательством бросился — насколько в семьдесят восемь вообще можно куда-то броситься — к грин руму, уже понимая, что безнадёжно не успел. *** Спустя минут пятнадцать заполошных поисков новоиспечённую чемпионку Европы нашли в какой-то подсобке с пылесосом и швабрами, растрёпанную, в пыли, с поплывшим макияжем и в истерике. Вспышка раздражения — ох уж эти тонкие материи работы с женщинами! — сменилась стыдом, потому что причина тут была куда серьёзнее сломанного ногтя, а затем пришла…растерянность? У его фигуристов десятки раз случались трагедии разной степени тяжести, порой во время соревнований, но ещё ни разу ему не приходилось уговаривать не помнящую себя от страха и отчаяния девочку выйти на награждение. Один из организаторов нервно посматривал на часы, начинала собираться толпа абсолютно лишних, но очень любопытных людей.  — Что с Софьей?  — Почему она так расстроена?  — Мы не можем больше откладывать награждение! Он почувствовал, что начинает злиться. Девочке за приоткрытой дверью кладовки было больно и страшно, сейчас её, он был уверен, меньше всего волновало какое-то там золото какого-то там чемпионата, будь это даже чемпионат Вселенной, и не хватало только жадных до впечатлений черствых идиотов, пытающихся сунуть нос не в своё дело.  — Дайте нам двадцать минут, и я попытаюсь всё уладить, — твёрдо сказал он организатору, не имея ни малейшего представления, как будет выполнять это обещание — и собирается ли вообще. — А всех остальных, господа и дамы, я попросил бы разойтись по своим местам, — холодно закончил он, обводя взглядом притихших любопытных. — Все вопросы потом.  — Но…  — Потом! — почти рявкнул он во всю силу изношенных голосовых связок. — Имейте уважение и совесть! И резко отвернулся к приоткрытой двери в душный и пыльный полумрак, откуда были слышны рваные всхлипы. Соня задыхалась, Соня давилась слезами, и он, больше не думая о тех, кто мог бы остаться и следить — ему не было дела до низших форм жизни — протиснулся в подсобку и с трудом опустился на пол рядом с ней, осторожно и немного неловко пытаясь обнять.  — Ну что ты, Сонечка? Всё с ним будет в порядке, куда он от тебя денется…  — Там.там н-написано…что он без сознания…и много крови п-потерял… — пробормотала она ему в плечо. — Ч-что…еслиии… — Соня не договорила и снова безнадёжно зарыдала.  — Ну так это ещё не смертный приговор, в самом деле. Да и вообще, ты что, журналистов не знаешь, наверняка ведь раздули сенсацию, а там всё, может, и не так плохо…  — Я…я должна б-быть там… — выдохнула она, и он тяжело вздохнул.  — Хорошо. Я напишу Лизе, чтобы она взяла тебе ближайший рейс из Загреба в Мадрид. Вот прямо сейчас. Только не плачь, пожалуйста. Ты же помнишь, там награждение вообще-то.  — Мне…мне не нужна эта чёртова медаль! — вскрикнула Соня, отшатываясь в дальний угол и с грохотом сшибая пылесос. — Пусть подавятся ей. Кто угодно. Хоть ИСУ, хоть федерация, хоть…  — Прежде чем ты дойдёшь до меня, я попрошу тебя успокоиться, — сказал он чуть строже, но не слишком резко. В запале люди что только не говорят. — Пожалуйста. Ты в любом случае не сможешь полететь в Испанию в таком состоянии, тебя завернут на таможне как редкий слезоточащий минерал, запрещённый к вывозу. Соня спрятала лицо в ладонях. Ситуация выглядела безнадёжной — только отказаться от церемонии награждения. Он устало прикрыл глаза — будет скандал, придётся объясняться с федерацией, с негодующей общественностью и прочими инстанциями дантовского ада, но не тащить же было Соню силой?  — Соня? — раздался голос от двери. Он хотел было рявкнуть, чтобы не мешались, но увидел Алёну Леонову и решил слегка сбавить тон.  — Похоже, вам там без нас придётся. Соня…ну, в общем…  — Я понимаю, — сказала Алёна, заходя в и без того слишком тесную комнатушку, опускаясь на пол рядом с ними. — Я понимаю. Он не стал спрашивать, откуда — у женщин бывали порой какие-то совершенно необъяснимые каналы получения информации, откуда только брали? Только кашлянул и вытащил телефон, набирая, сощурившись, сообщение Лизе.  — Вот, Соня, всё в порядке, всё в порядке, всё будет хорошо. Сейчас, я вытру тебе глаза, а то ты на пандочку похожа стала, Хави не узнает, когда появишься. Сейчас, выдадут нам эти медали, подхватишь свою и поедешь в Мадрид, с победой! И всё у вас будет хорошо.  — Откуда…почему ты.з-знаешь?  — Потому что всё обязано быть хорошо. Просто обязано. Бог задолжал вам обоим немножко счастья и покоя.  — Н-не говори так…  — Хорошо, не буду. Просто вы оба замечательные, будто созданы друг для друга. Всё у вас будет, правда. Вы со всем справитесь. Хави выбрал девушку себе под стать — сильную, смелую, умную, хорошую. Пойдём, Соня. Держи меня за руку, хорошо? Не бойся. Ты справишься. Ты двукратная чемпионка Европы, это же всего каких-то двадцать минут, а с журналистами Алексей Николаевич за тебя разберётся.  — Приятно видеть такую безоговорочную веру в мои таланты, — он усмехнулся. — Постараюсь, если Алёна отвлечёт на себя хотя бы тех, кому будет интересно услышать песнь о зрелом женском с медалями.  — Не вопрос! — Алёна широко улыбнулась и тут же снова обернулась к Соне, вытиравшей тыльной стороной ладони последние слёзы.  — Я готова, — сдавленно сказала она. — Идёмте. Алёна была тысячу раз права — у этой девочки и вправду был стальной стержень. Он знал, как достучаться до него на тренировках, в каких-то обыденных ситуациях, но сейчас ощущал стыд за то, что не смог найти нужных слов. Однако Соня протянула ему свободную руку, когда они вышли на свет, и так они втроём медленно пошли к катку, собирая любопытные взгляды. Алёна улыбалась на второй ступеньке, Соня замерла на вершине, глядя куда-то вдаль заплаканными глазами, напряжённая, сосредоточенная, готовая сорваться в любой момент. Платье её было покрыто пылью, на щеках остались разводы туши, а на груди сверкала золотая медаль, как за отвагу на поле битвы. Ещё до того, как церемония окончилась, телефон звякнул вновь — Лиза скинула номер рейса. Следовало поторопиться. *** Было бы глупо думать, что её пустят просто так. В испанскую больницу не пускали ровно так же, как и в любую российскую — что она могла сказать на охране? Да и английские слова путались на языке от нервов, а местные не слишком-то хорошо говорили на нём и так. Хотелось плакать, но слёз, кажется, больше не осталось. Как и денег. Как и сил. Кажется, она истратила последнюю наличку на такси от аэропорта, карточек с собой не было, да и если бы были — у Сони не было сил искать гостиницу или хотя бы кафе, где можно было бы перекусить. Ночь спустилась на Мадрид, несмотря на тёплый климат, становилось холодно, и она куталась в свою куртку с эмблемой сборной, прижимая по глупости схваченные коньки. Она ведь даже не заскочила в гостиницу, так торопилась быть здесь — и зачем? Чтобы сидеть под темнеющими окнами на рассохшейся деревянной скамейке, дрожа и обнимаясь с единственным, что у неё было — сумкой с коньками? Что будет, если Хави умрёт? Соня не могла себе это представить — только чёрный провал, а за ним — бесконечную промозглую серость, как в Питере в худшие дни поздней осени. Прошло — сколько? Полгода с дня её рождения? — но она чувствовала себя так, будто знала Хави всегда, и не помнила уже, как жила без его улыбки, немного дурацких порой шуток, заботы, объятий…просто его присутствия. Ровное, ласковое тепло её солнца, бедного, настрадавшегося солнца, которое ей хотелось обнимать в ответ, гладить отросшие кудри и шептать, какой же он, Хави, замечательный, лучший, и заслуживает всей любви на свете. Это стоило всего. Родителям она уже отписала, малодушно оставив на Алексея Николаевича подробные объяснения. Она слишком много себе позволяла, пожалуй, в этот сезон, Алексей Николаевич был способен взбеситься из-за много меньшего, но почему-то прощал, тяжело вздыхая и вновь прикрывая её от гнева и волнения родителей, от любопытства журналистов… Иногда ей казалось, что она не заслуживает всего этого — верных друзей, лучшего тренера на свете, терпения своих родителей, всех своих медалей… Хави. Вообще всего. Сейчас Соня казалась себе маленькой, незначительной и какой-то…случайной? Как будто ей просто и незаслуженно везло, а теперь всё встало на свои места, карета превратилась в тыкву. Сказка закончилась. Вот прямо здесь. Она пыталась не унывать, дрожа от холода и даже не замечая этого, но выходило плохо. Даже плакать не получалось, хотелось только свернуться прямо здесь, на лавочке, закрыть глаза и отрешиться от всего. Просто отключить реальность, не думать, не чувствовать, не существовать…  — Софья? — раздался удивлённый голос совсем рядом. — Вы? Она с трудом подняла голову, чтобы столкнуться взглядом с женщиной лет около тридцати, может — чуть старше. Она говорила с ней по-английски, но с неистребимым местным акцентом, впрочем, сомнений в том, что она была испанкой, быть не могло — уж больно характерным было её лицо.  — Я? Да, да… Откуда вы меня знаете?  — Не так уж много вариантов при виде девушки в форме российской сборной и с коньками. К тому же я знаю вас в лицо, я видела ваши программы. К тому же Хави о вас говорил. Соня подавилась на полувздохе, заслышав последнюю фразу.  — Он? Стоп, а вы… вы Лаура, да? — Теперь ей почти бросалось в глаза сходство, которое она едва смутно угадала в начале. Женщина кивнула.  — Что с Хави, вы знаете? — срывающимся голосом вскрикнула Соня, вскакивая на ноги и почти кидаясь к ней. — Он…он жив?  — Боже, не волнуйтесь так сильно, Софья. — Лаура улыбнулась и осторожно, мягко удержала её за плечи. — Врачи говорят про сотрясение мозга, много сильных царапин и порезов, кровопотеря, но ничего, опасного для жизни. Просто пока без сознания, завтра очнётся, подлечат его, вообще с ним про это и не вспомните. Соня почувствовала, что краснеет, но едва ли не самым краем сознания — всё остальное затопило громадное облегчение.  — Правда? Всё будет хорошо? — переспросила она как-то по детски, умоляюще глядя на Лауру. — Всё правда будет хорошо? Женщина обняла её, молча и ласково. Даже движение навстречу у неё было почти таким же, как у её брата, и от этого Соня, наконец, заплакала, утыкаясь в чужое плечо.  — Всё будет хорошо, Софья, не плачьте…не плачь. Пойдём лучше, ты совсем замёрзла тут.  — Я…я всё забыла дома…то есть в Загребе, то есть…  — У меня есть свободная комната в квартире. Там только Эффи хозяйничает, заодно познакомишься с ней. Хави завёл её давным-давно, в первые годы в Торонто, ещё совсем котёнком, и однажды… Под тихий голос Лауры они шли прочь. Соня судорожно прижимала к себе сумку с коньками, как за самое драгоценное, а другой рукой крепко сжимала ладонь Лауры, как испуганный ребёнок. *** Когда он очнулся, то долго лежал в каком-то смутном сером полусне, будто ещё не до конца отойдя от беспамятства. Веки казались тяжёлыми, словно на каждом лежал камень, в голове пульсировала боль — кажется, какие-то наглые гномы пытались добыть там Аркенстон или что-то ещё, каждая мысль давалась Хавьеру с трудом. Казалось, прошла вечность, а то и не одна, прежде чем боль чуть утихла, а мысли потекли чуть ровнее. Он чувствовал, что лежит на кровати, но, конечно, не дома — она была жёсткой, с хрустящими простынями, а правая ладонь, съехавшая вбок, сжалась на металлической раме. «Больница?» Хавьер с трудом вернулся к последним воспоминаниям — остановка, лагающий вайфай, произвольная с чемпионата Европы…гудок, визг тормозов и удар. «Кажется, мне повезло выжить». Он чувствовал, хоть и слабо, руки и ноги, сильно затекшие, но вроде как не парализованные и даже не сломанные. Тело болело, как после неудачной тренировки, голова — сильнее всего, но вроде как ничего не загипсовали. Похоже, он был тем ещё везунчиком. Настало время открыть глаза. Это было сложно — при первой же попытке, едва дрогнули ресницы, свет ослепил Хавьера до рези, заставив вновь зажмуриться. Он попробовал вновь, медленно, осторожно, глаза заслезились, и не было видно ничего, кроме серого света — рассвет? Закат?  — Хави? «Меня точно глючит». Но он всё же повернул голову на знакомый до боли голос, хотя не видел почти ничего — без очков, в слезах, всё расплывалось в чехарду цветных пятен.  — Соня? — едва смог прошептать он. Губы пересохли и потрескались, во рту был совершенно омерзительный привкус, как будто он лизнул кошачий лоток (не то чтобы он пробовал, конечно, но подозревал, что так бы оно и было на вкус), но его услышали.  — Господи, ты очнулся! — голос Сони почти сорвался на рыдания. Раздался звук торопливых шагов, почти бега, свет пропал, и он различил смутную человеческую фигуру на фоне светлого оконного прямоугольника. — Как ты? Я сейчас позову врачей…  — Воды. Пожалуйста, — выдавил Хавьер, безуспешно облизывая губы. Послышалась возня, стук, плеск воды, лившейся в стакан. Тонкая ладонь поддерживала его голову. От движения всё закружилось в невнятном калейдоскопе, замутило, но он упорно выпрямился, жадно потянувшись к стеклянной кромке и делая первый судорожный глоток. К тому времени, как вода подошла к концу, слёзы пересохли, и Хавьер смог толком проморгаться и оглядеться вокруг. Простая одноместная палата, почти каморка — кровать, стол, кресло, где, должно быть, расположилась Соня, за его спиной — тумбочка? Всё это он отметил как-то мимоходом, потому что все эти детали были не так уж важны. Из смутной расплывчатой дымки выплывало знакомое, любимое лицо, и даже без очков, близоруко щурясь, он мог заметить, как она осунулась, чёрные синяки у неё под глазами, припухшие веки.  — Как…что… — Хавьер не мог даже сформулировать, что же хочет спросить первым. Соня помогла ему снова положить голову на подушку, наклонилась и без лишних раздумий опустилась на колени рядом с кроватью, нашарив его ладонь собственной и крепко сжав, утыкаясь в плечо.  — Ты живой… — бормотала она сквозь слёзы. — Я…я так боялась, когда летела сюда, что…что всё будет куда серьёзнее…  — Тише, Соня, всё в порядке, — растерянно начал Хавьер, пытаясь повернуться на бок. Голова была тяжёлой, боль всё ещё пульсировала в висках, усиливаясь от каждого движения, но её вполне можно было терпеть. — Ты прилетела сюда? Из Загреба?  — Сразу…сразу с медальной церемонии. — Она подняла голову, глядя ему в глаза, совсем близко, так, что Хавьер мог различить слипшиеся ресницы. — Схватила сумку с коньками и телефон, даже денег не взяла, только сколько с собой было. Лиза купила мне билет и скинула по вотсапу электронный посадочный. Конечно, в больницу меня никто не пустил, но я встретила Лауру.  — Она была здесь?  — Она примчалась сразу, как узнала. Твои родители тоже, просто уехали чуть раньше. Так вот, я встретила Лауру, она сказала, что всё норм, ну, по крайней мере ты не умираешь, просто сильно ушибся, в первую очередь головой, но кто знал, что в итоге будет? Знаешь… — её голос притих почти до шёпота, сдавленного, испуганного: — я боялась, что ты можешь всё забыть. Знаешь, как в какой-нибудь дурацкой комедии. Упал, очнулся — и всё, ничего не помнишь. Или…или будешь забывать всё каждый раз, когда засыпаешь… Она встрепенулась в ужасе, и Хавьер, высвободив руку, осторожно привлёк ее к себе, прижал к груди, чувствуя сквозь ткань футболки прерывистое горячее дыхание.  — Я ничего не собираюсь забывать, всё в порядке. Я всё помню, правда. Как я могу тебя забыть? Хотел бы он забыть что-то? Ещё недавно он многое бы за это отдал, но сейчас отнюдь не был так в этом уверен. Что-то менялось. Память, как и все эти годы, причиняла тупую боль, рождала обиду от несправедливости судьбы, но не оставляла больше того чувства липкой грязи, в которую он вляпался и не мог смыть. Пожалуй, Хавьер предпочёл бы помнить и просто научиться жить с тем, что когда-то было.  — Я никогда тебя не забуду. И постараюсь больше не пугать, — прошептал он ласково, чувствуя, как Соня в ответ крепко прижимается к нему. *** Страховка покрыла пребывание в больнице, слепого криворукого идиота, не справившегося с управлением, должны были судить, но Хавьер, если честно, не слишком-то волновался по этому поводу. Рядом с ним была Соня, и это приносило…умиротворение, наверное? Спокойствие? Она всё ещё выглядела нервной и измученной, и Лаура, когда пришла его навестить, сказала, улучив момент, что Соня часто просыпается по ночам.  — Эффи сразу её признала. — Сестра улыбнулась. — Она всегда чует хороших людей.  — Я знаю. По-хорошему Соне следовало срочно возвращаться в Петербург и полным ходом готовиться к чемпионату мира, но стоило ему осторожно намекнуть на это, как она вцепилась в него, пряча голову на груди.  — Я знаю, я глупая…просто мне страшно. Я боюсь теперь расставаться с тобой. Лучше уж я провалю чемпионат мира, улечу на последнее место…  — Не улетишь, даже если выйдешь на лёд без коньков, — успокоил её Хавьер. — Это не смертельно, правда. Ты ведь взяла с собой коньки? Они кивнула.  — Ну вот, отлично. Лаура сможет договориться, чтобы тебе нашли хоть час льда там, где я раньше сам тренился.  — А…  — Если что, деньги тоже найдём. Считай, что ты гостишь, хорошо? Помнишь, когда я уезжал, мы говорили про весну в Мадриде? Ну, не весна, конечно… Соня слабо хихикнула. Погода и вправду стояла отвратительная, промозглая и дождливая, как питерской осенью, поэтому даже тогда, когда его выписали, они не могли толком высунуть нос на улицу. Впрочем, не особенно-то стремились — Хавьера ещё временами пошатывало, иногда темнело в глазах, если он ходил чуть дольше, чем следовало.  — Лучше лежи, — сказала Соня. Они были у Лауры, в отведённой Соне комнате, рядом крутилась Эффи, всё пытаясь выбрать, к кому же прилечь на грудь. Хавьер задумчиво почесал её за ухом, чувствуя себя странно — как будто из прошлого возвращалось только хорошее, незаметно встраиваясь в текущую реальность.  — А меня можно? — Соня придвинулась к нему ближе, подставляя голову и тихонько смеясь, когда Хавьер исполнил её просьбу, а потом заглушил смех осторожным поцелуем. Сквозь слои одежды чувствовалось тепло, за окном было пасмурно, шелестел дождь, в комнате было темно, как в пещере, и это, по мнению Хавьера, была самая подходящая обстановка для того, чтобы вот так лежать, немого лениво целоваться и ничего не делать.  — Не уходи, хорошо? Останься на ночь, — пробормотала Соня. — А то мне реально скоро уезжать, а я как будто уже заранее скучаю.  — Мы всего месяц не виделись, — заметил он, хотя ощущал то же самое, ту же тоску и нежелание отпускать Соню хоть на шаг. Это было невозможно, в конце концов им придётся преодолеть себя и снова разлучиться, но до этого момента ещё оставалось время.  — Я знаю. Но всё равно.  — Нам придётся разлучаться, так или иначе. Тебе нужно тренироваться и ездить на соревы, а мне… — он слегка завис. — На самом деле я не знаю, чем заняться, — признался он. — Для начала попробую попасть на шоу, может, на несколько, а там подумаю. У меня была «Революция на льду», вообще много планов, но я не знаю, что из этого мне хочется сейчас воплощать.  — Ты не вернёшься в Питер? — спросила Соня, закусив губу.  — Я правда не знаю. Правда. Но если я не вернусь к тренировкам — всё равно постараюсь приехать, хоть на несколько дней.  — Почему так романтизируют отношения на расстоянии? — немного удручённо пробормотала Соня. — Это отвратительно. «Мы можем расстаться» — чуть не брякнул Хавьер, но вовремя прикусил язык.  — Это того стоит? — спросил он вместо этого.  — Более чем. — Соня улыбнулась, снова прижимаясь к его плечу. — Более чем… *** Иногда Хавьеру казалось, что даже если забраться в глубины неизведанной сибирской тайги без единого гаджета, то дружелюбный медведь любезно принесёт кусок бересты, на который любезно выпишет все кликбейтные заголовки. Ну и просто очень тупые. Глупо было бы думать, что демарш Сони прошёл незамеченным — истерика перед награждением, побег, отсутствие новоиспечённой чемпионки на гала. Мишин, насколько он мог судить по англонету, проявлял чудеса словесной эквилибристики, прежде чем устал от бесконечных вопросов и прямо рявкнул кому-то «да не ваше собачье дело!». Они мало выходили на улицу, но всё же пару раз выбрались в кино, чтобы совсем не зарасти мхом. Долго спорили о выборе фильма — Соне не нравилась фантастика и супергероика, Хавьер не особо любил детективы — но сошлись на какой-то местной исторической драме. Хавьер тихо переводил Соне контекст — фильм шёл на испанском — но под конец, пользуясь полумраком, они немного отвлеклись от сюжета. Целовались вечно как в последний раз, после всей этой мути с автокатастрофой каждому из них отчётливо казалось, что каждый поцелуй действительно может стать последним. Вероятно, они не остались незамеченными. В мире вообще водилось довольно много людей, питающих нездоровый интерес к чужой личной жизни, и некоторые из них…  — Я устала от этого, — тихо сказала Соня, протягивая ему телефон. Под её фотографиями в инсте — кажется, под каждой, начиная с совсем старых, доюниорских — толпилась уже известная ему публика. «Хави должен быть с Юзуру!», «Отвали от него», «Ты уродка и не заслуживаешь его» — это было далеко не самое ужасное, что ей писали.  — Я закрыла директ, — добавила она, кусая губы. — Они писали, что мне стоит разбить лицо, раз я подкатываю к тебе. Он мало кого ненавидел в своей жизни — разве что Морозова — но сейчас, казалось, его переполнял раскалённый пар, и очень хотелось бить людей ногами, желательно прямо в коньках, потому что Соня не заслужила ни капли из того, что писали ей эти отбитые. По-хорошему этого дерьма вообще никто не заслуживал, но Соня… Хейтеров никогда нельзя заткнуть — Хавьер знал это, но он хотел хотя бы попытаться, а заодно…  — Я хочу сказать кое-что им всем, — глухо выдохнул он и заставил себя улыбнуться. — Я не смогу заставить из замолчать, но возможно до кого-то дойдёт, что он не прав.  — Что ты напишешь? — спросила Соня довольно безрадостно, устало прикрыв глаза.  — Это…в общем, ты доверяешь мне? — спросил он. На смену удушающей ненависти в груди расцветал азарт, как перед соревнованиями, как будто он снова выходил на лёд.  — Как я могу не доверять? — улыбнулась Соня, и Хавьер обнял её, прижимая к себе. «Я хочу защищать тебя от всего, что может тебе грозить».  — Ложись спать. И…лучше закрой инсту хотя бы на пару дней — твои фанаты в основном уже подписались, в группы фото тоже утащат, а отбитых можно будет быстро вычистить.  — Окей. — Он видел любопытство в её глазах, но пока не стал раскрывать карты. Ему нужно было фото спящей Сони для его задумки — чтобы зайти с козырей, так сказать. Чтобы ни у кого не оставить сомнений. Она положительно приохотилась к его футболкам, но Хавьер не имел ничего против. Сейчас, когда она спала рядом с ним, подложив под голову тонкую руку и чуть морщать, когда свет с экрана телефона попадал ей на лицо, у него щемило сердце от того, какой беззащитной и трогательной она была, какой хрупкой казалось. В ней было много силы, физической, душевной, она была довольно рассудительна, обычно — хладнокровна, но в то же время она была немного наивной и впечатлительной девушкой всего лишь восемнадцати лет, и он чувствовал свою ответственность за то, чтобы сберечь её сердце и душу, которые ему отдали со всем возможным доверием. Всем привет. Было много причин, по которым я забросил свой инстаграм. У меня был не лучший период жизни, скажем так. Мне стоило многих усилий вернуть себе мотивацию продолжать деятельность, и…в общем, главную причину вы видите на фото. Это Софья Самодурова. Моя девушка. В последнее время про нас ходили слухи, которые я хочу подтвердить — мы действительно встречаемся, и мне хочется сделать этот факт достоянием общественности. Я люблю её, мало кто знает и может осознать, чем она является для меня, что она для меня сделала, так что я просто скажу, что она — солнце. Мне хотелось бы попросить тех людей, которые оскорбляют её в комментариях, прекратить это делать. Раз уж вы всё это уже пишете, то вряд ли прислушаетесь, но я всё равно хочу хотя бы попытаться её защитить. Если вы — мои поклонники, если вы уважаете меня, я прошу уважать мой выбор, даже если он вам не по душе. Оскорбления и травля не способны ничего изменить к лучшему, они приносят только боль и умножают ненависть. Прекратите. Хватит ненависти. Несмотря ни на что, мы собираемся быть счастливы. Мне многое предстоит начать с нуля, но я чувствую силы это сделать. Спасибо, Соня, спасибо, что ты есть. И смайлики — сердечко и солнце. Хавьер отложил телефон и нырнул под одеяло. Было тепло. Он чувствовал себя донельзя вымотанным, как после тренировки, даже сильнее, будто достал со дна души и выплеснул всё, что имел. Соня недовольно пробормотала что-то во сне, когда он придвинулся и обнял её, зарываясь носом в макушку, но потом расслабилась, выгибаясь в его объятиях, прижимаясь крепче. Он спал без сновидений — только однажды проснулся, как от толчка. Восходящее солнце светило прямо в глаза, и он спрятал голову под одеяло, чтобы снова провалиться в сон. *** Дни бежали неумолимо, и Алексей Николаевич намекал Соне, что хотя бы за месяц до чемпионата она должна быть в Питере. Оставалась неделя, и они не могли оторваться друг от друга, будто пытаясь захватить всего с лихвой — разговоров, смеха, прикосновений, близости… Из дома выбрались только раз — его родители хотели познакомиться с Соней. Встреча прошла прекрасно, несмотря на языковой барьер, но, наверное, не будь даже Соня и вполовину такой милой, родители полюбили бы её всё равно, за то, что благодаря ней он смог выползти. Иногда Хавьер думал, что не заслуживает своих родителей, всей той поддержки, что они ему оказывали, а он мог только лгать в ответ, бесконечно скрывая от них все тёмные стороны своей жизни. Но сейчас он видел их счастливыми, и это отступало на задний план. Соня выходила только на тренировки, потом заскакивала в магазин. Хавьер не хотел прохлаждаться без дела и потихоньку возился по хозяйству, убирался, готовил и мыл посуду, хотя порой всё ещё присаживался передохнуть, унимая головокружение, но в целом он чувствовал себя почти нормально. Достаточно…для некоторой активности. Они были жадными друг до друга во всём, а простор для экспериментов виделся широким. Кажется, впервые в жизни Хавьер чувствовал себя в такие моменты…собой, по-настоящему присутствовал, а не смотрел отстранённо, будто со стороны воспринимая чужие прикосновения и прикасаясь сам. Тело казалось переполненным ощущениями, когда он просто спокойно лежал на спине, прикрыв глаза, чувствуя руки Сони у себя на бёдрах, а её губы и язык осторожно, дразняще медленно касались его члена. Хотелось больше, больше, и когда она, наконец, осторожно и неловко обхватила ртом головку, он, забывшись, потерявшись в ощущениях, бездумно толкнулся вперёд. Звук кашля был похож на ведро ледяной воды, как в айс-баскет челлендже. Всю негу сняло как рукой, Хавьер едва не подскочил над кроватью, выпрямляясь.  — Что? Что такое? Прости, я…  — Кхе…ничего, — Соня бегло улыбнулась и скова закашлялась. — Просто…я не могу…  — Ну было бы странно, если бы могла. Прости. Я слегка потерялся.  — Забей, честно. Ложись, — ласковая улыбка и осторожный толчок в грудь. — Мы не закончили… Но теперь на краешке сознания жужжала тревожная мысль. Хавьер не отпускал себя, замирая, подавляя всякое непроизвольное движение. Было приятно, даже очень, но в то же время из тех чёрных дыр памяти, куда он загнал всю уродливую херню, снова лезло…всякое. Он помнил, как болит горло, когда в него насильно запихивают член, и от этого становилось так гадко, что он едва смог отстраниться от этого. Соня вряд ли подозревала, какие хтонические глубины пробудил в нём этот вроде как совсем мелкий момент. Губы у неё чуть припухли, она тщательно облизнула их, собирая несколько белёсых капелек и медленно сглатывая, а потом одним кошачьим движением перетекла на кровать рядом с ним, прижимаясь, ластясь.  — Ты вкусный, — шепнула Соня очень тихо и покраснела, он только рассмеялся в ответ, прижимая её к себе крепче и кончиками пальцев скользя вниз, по её спине, по бедру, между ног. Смутное тяжёлое чувство всё не желало отпускать, и он хотел спрятаться от него, и вид Сони, получающей искреннее удовольствие, пришёлся бы для этого как нельзя лучше. Она подавалась навстречу его гладящей руке, послушно и охотно раздвигая бёдра, а Хавьер осторожно водил кончиками пальцев по влажным складкам нежной кожи, постепенно спускаясь ниже, проникая внутрь самым кончиком пальца. Соня тихонько всхлипывала и чуть приподнималась навстречу, и Хавьер, ободрённый этим, толкнулся глубже, чувствуя, как вокруг судорожно сжимаются мышцы. Что-то пошло не так спустя несколько движений — Соня распахнула глаза, и Хавьер увидел в них задушенную панику.  — Не надо…мне…не надо… — выдохнула она, и он тотчас отстранился, растерянный и почти напуганный.  — Что такое? Тебе больно? — спросил он, слыша, как сел его голос. — Прости, я…  — Нет, ничего. Всё в порядке, — Соня улыбнулась, виновато и как-то болезненно. — Мне…мне просто стало страшно. Я не понимаю, почему. Я ведь знаю сто раз, что ты не сделаешь мне больно, просто… Мне ведь даже хочется, мне…мне приятно, просто почему-то страшно. Она выглядела потерянной и почти испуганной, и Хавьер потянулся её обнять. Соня спрятала лицо у него на груди, едва не плача.  — Не расстраивайся, солнце. У нас куча времени для того, чтобы придумать что-нибудь. Может, ты просто ещё не привыкла…  — А если не привыкну? Я правда хочу попробовать. Мне хочется, но тупые мозги почему-то клинит! — несчастным голосом пробормотала она. — Почему-то они сигналят мне, что всё будет плохо, больно…и, не знаю, унизительно? Я ведь знаю, что не будет, но…я просто окажусь, ну, довольно уязвимой…  — Ну хочешь — для начала поменяемся местами? — брякнул он прежде, чем успел подумать, о чём собственно говорит.  — В смысле? — Соня подняла голову, удивление в её глазах вытеснило все остальные эмоции, и Хавьер почувствовал себя немножко глупо.  — Ну…ты можешь сделать это со мной.  — Но…у меня же…у меня же нет… — К двадцать первому веку люди решили эту проблему, — отчего-то стало смешно почти до истерики. — Ну…всякие…секс-игрушки… — неловко пробормотал он, чувствуя, что скоро провалится под землю и сгорит дотла.  — О, — только и сказала Соня, красная, как этикетка от кока-колы. — Это…подожди, а тебе-то страшно не будет? Этот вопрос заставил Хавьера наконец задуматься. Не то чтобы опыт был для него новым — совсем наоборот, и предыдущий вроде как не должен был вызывать желания дальнейших экспериментов в этой области. Но в то же время он испытывал смутное чувство…будто это было необходимо. Чтобы это произошло, именно с Соней. Как будто если он доверится ей настолько, настолько отдаст ей власть над собой, это сотрёт всё, что было до этого, обнулит все счётчики. В какой-то мере…очистит. Возможно, это было глупо, возможно, ему предстояло об этом пожалеть, но Хавьер ответил:  — Это же ты. Как будто он не мог ответить иначе. Он чувствовал, что это будет донельзя верным, что это…как ни смешно, будет прорывом в доверии друг к другу. Словом, полчаса спустя они увлечённо копались в интернете, периодически дурацки хихикая, как дети, случайно нашедшие у родителей кассету с порно.  — Я не подозревала, что такие вещи вообще бывают, — честно призналась Соня, глядя на экран. — Ну…то есть…я предполагала, что существует…всякое… Она снова покраснела, и Хавьер задался вопросом об общей широте её знакомства с темой отношений полов, выходящих за рамки восемнадцать-плюс.  — А что именно предполагала? — поинтересовался он, чуть подрагивающим пальцем кликая на интересующий их раздел.  — Ну…эээ…я несколько раз смотрела видео. Самые обычные. И читала фанфики.  — Только не говори, что по фигурному катанию…  — Нет, я решила, что это не то, что я хочу знать. По сериалам, по книжкам. Там иногда попадались интересные моменты, но как-то… Ой, это что?  — Там написано.  — Но это же не может быть…  — Почему?  — Откуда они знают, как выглядит член единорога?  — Хотим ли мы это знать? Но вообще…мне нравится.  — Серьёзно?  — Ну да. Хавьер пожал плечами. Откровенно говоря, более…анатомические варианты вызывали у него не самые приятные ассоциации. Он понятия не имел, откуда больная фантазия производителей почерпнула подобные фантазийные формы, но…в общем-то, не имел ничего против.  — Там что их, несколько вариантов?  — Ну да. В разных цветах, почему-то очень странных.  — Хави… — Соня немного нервно хихикнула. — Ты ведь не смотрел «Мой маленький пони»?  — Видел пару серий, а что тако…чёрт!  — Ты тоже об этом подумал? Цветовые решения…  — Хм, звучит правдоподобно. Ну так что мы выбираем? Пинки Пай, Рэйнбоу Дэш или Твайлайт Спаркл?  — Голосую за Флаттершай, — Соня, опережая его, ткнула в экран, отправляя нужное наименование в корзину.  — Значит, решено, — он усмехнулся немного нервно и открыл другой раздел — им требовалось ещё кое-что. *** Хавьер тяжело сглотнул, чувствуя, как чужие ладони медленно скользят по бокам.  — Если тебе страшно — скажи, — в который раз предупредила Соня. Она тоже нервничала, голос немного подрагивал.  — Всё в порядке, всё хорошо. Продолжай, — выдохнул он, стараясь говорить спокойно. Они долго, медленно целовались, потихоньку избавляясь от одежды. Соня чуть прикусила кожу у него на шее, но почти тут же отпустила, зацеловав даже не успевший толком заныть укус.  — Не сегодня, — тихий шёпот. — Не сегодня. Хавьер улавливал каждое движение Сони, отмечая краем сознания, как она движется, как она прикасается к нему, подсознательно выдавая, что ждала бы от него, поменяйся они местами. Он надеялся, что это пригодится ему, потом. Не сегодня. Сегодня нужно было постараться расслабиться и избавиться от ненужных параллелей. Закрыть их. Хорошо бы навсегда. Он постепенно терялся в прикосновениях — ему медленно зацеловали шею и плечи, бегло провели языком и губами по соскам, опустились ниже, к животу, ещё ниже… Член наливался почти болезненной тяжестью, Хавьер дёрнулся навстречу небрежно ласкающей руке, едва не застонав от разочарования, когда та исчезла. Ладонь скользнула ниже, осторожным толчком заставляя развести ноги. Первое прикосновение обожгло паникой, но он заставил себя успокоиться — глаза были закрыты, но вокруг был запах Сони, был слышан её голос.  — Всё хорошо? — спросила она неуверенно, и Хавьер выдавил в ответ:  — Продолжай. Смазка сильно пахла вишней, внося элемент дурашливости в эту сцену, позволяя отделить ей от тех, что были в прошлом. Сонины пальцы пока не проникали внутрь, просто осторожно гладили, постепенно увеличивая нажим, посылая короткие вспышки удовольствия по телу — это было приятно, и Хавьер постепенно начал расслабляться, настолько, что почти не ощутил страха, почувствовав проникновение — медленное, осторожное. Раньше его тело упорно сопротивлялось, не желая мириться с вторжением даже тогда, когда было бы разумнее просто перетерпеть, но сейчас отторжения почти не было, судорожно сжавшиеся мышцы быстро расслабились, лениво почти обхватывая уже два тонких пальца. Движения Сони были неуверенными, она чуть ли не каждую секунду замирала, боясь сделать что-то не так. «Успокойся», — хотелось сказать ему, — «меня как-то насильно трахнули сходу и без смазки, ничего, у меня хороший запас прочности», — но это были явно не те слова, которые успокоили бы Соню.  — Всё хорошо, солнце, — выдохнул Хавьер, не открывая глаз. — Всё правильно. В ответ его осторожно погладили по бедру, мягко заставив раскрыться сильнее. Должно быть, если бы он лежал на животе, было бы намного удобнее, но это было единственным, что его сознание отторгало по-настоящему. Приходилось справляться так, но и так тоже было хорошо…хорошо… Наконец сонины пальцы вошли под нужным углом, и Хавьер тихо вскрикнул от неожиданной вспышки удовольствия, непроизвольно дёргаясь навстречу.  — Ты в порядке?  — Да…да…ещё… — пробормотал он, снова растворяясь в ощущениях. Он почти не заметил момента, когда пальцев стало больше, когда Соня осторожно раздвинула их внутри. Боли не было, страх почти отступил, и он снова подался вперёд, насаживаясь сам, показывая, что готов. Член единорога с цветными ремнями на Соне смотрелся так уморительно, что они долго и безостановочно смеялись при первой примерке, но теперь он его не видел, только чувствовал, как Соня неловко пристраивается у него между ног.  — Всё хорошо? — спросила она немного нервным голосом.  — Да, да, — пробормотал Хавьер. Страх снова подкрадывался, возвращаясь с первым, осторожным толчком, от которого он закусил губу и упрямо развёл ноги шире, чуть выгнувшись. Мышцы судорожно сжимались, и от этого становилось больно, но Хавьер пересиливал себя, надеясь, что страх уйдёт. Он чувствовал, что медленно заполняется изнутри, как растущий столбик ртути в термометре, как с каждым движением становится беспомощнее, будто наручная кукла, пока, наконец, не понял по соприкосновению их бёдер, что принял всё до конца. Хавьер резко распахнул глаза. Лицо Сони было перед ним, немного бледное в ярком дневном свете, глаза горели, как два угля, какой-то непонятной смесью — и жадность, и нежность, и тревога, почти испуг. Внезапно и, казалось, некстати ему пришло на ум — у всех, с кем он спал за всю свою жизнь, были тёмные глаза. Карие. С кем было так прежде — глаза в глаза? Юзуру вряд ли даже подумал бы об этом, Морозов за все те годы ни разу не взглянул ему в лицо, пока трахал, да и вообще всегда был сзади, потому что его ничуть не интересовало, кто вообще слабо дёргается под ним. Мики часто закрывала глаза, а когда нет — закрывал сам Хавьер, будто между ними была какая-то постыдная тайна, которую они боялись выдать друг другу. Даже с Мариной он почему-то всегда отводил взгляд, глядя куда-то мимо неё, на подушку, на разметавшиеся пряди волос. Он безотрывно смотрел в сонины глаза. Они сияли таким мягким светом, что у него коротко защемило в груди. Он чувствовал её прикосновения, её запах окружал его повсюду.  — Что ты? — спросила она едва слышным шёпотом. — Всё хорошо?  — Да…просто…дай немного привыкнуть. И…посмотри мне в глаза. Пожалуйста, — рвано выдохнул Хавьер.  — Конечно, — шепнула она, протягивая руку и приглаживая взлохмаченные, взмокшие на лбу от пота волосы. — Сколько нужно. У нас есть время. — Соня улыбалась, нежно, ласково, заботливо. «Это Соня», — билось в голове упорными молоточками. — «Это Соня, она никогда не причинит тебе вреда». Тело чувствовалось донельзя остро. Он сравнил бы себя с бабочкой в коллекции учёного, но они были убитыми, мёртвыми, засушенными экспонатами, а он был жив. Он не был и куклой, никто не использовал его тело ради какой-то собственной жестокой и насмешливой игры. Это была Соня. Его солнце. Тело постепенно расслаблялось. Он потянулся поцеловать Соню, она дёрнулась навстречу, непроизвольно толкнувшись бёдрами, и Хавьер прерывисто выдохнул, чувствуя движение внутри.  — Ещё, — на краю слышимости прошептал он. — Ещё. Соня сцеловывала с его губ рваные вздохи, осторожно, ритмично двигаясь, поначалу мелко, потом всё размашистей. Хавьер податливо выгнулся навстречу, так, чтобы толчки отдавались внутри как можно сильнее, чтобы растянувший ноющие мышцы кусок пластика попадал в нужную точку, и не уловил момент, когда начал беспорядочно подаваться навстречу, откинув голову и почти задыхаясь от силы ощущений. Он был до ужаса почти беспомощным, беззащитным перед Соней, но вопреки всякой логике это прогоняло страх, он просто цеплялся за нее, просто глубоко, жадно вдыхал запах её тела, просто крепко обнимал её, одновременно притискивая к себе и побуждая толкаться сильнее, быстрее, глубже… Ещё. Ещё. Ему было нужно это, как прививка от злой памяти, от прошлого, от всего страха в этом мире, от тёмных сторон самого себя. Это была Соня, а больше никого не было, никого и ничего сейчас больше не было, только она, она, она… Потребовалось только несколько судорожных движений рукой по члену, чтобы всё тело скрутило судорогой удовольствия — неожиданно, необычайно сильно и долго. Хавьер выгнулся, дрожа от напряжения, а потом всё тело резко расслабилось, почти растекаясь по постели в ленивой сытой удовлетворённости. Веки были тяжёлые, но он всё же смог открыть глаза, глядя в сонины.  — Всё хорошо, солнце, — прошептал он с трудом севшим голосом. — Всё хорошо. И, повернув голову, поцеловал пальцы, гладившие его щёку.