In vino veritas

Холодный дождь безостановочно лил какой день на улицах портового города, заливая всё вокруг. Люди перестали выходить куда-то без особой необходимости, почему проспекты и переулки пустовали, изредка заполняясь отдельными людьми, бегущими от непогоды прочь. Сыро. Грязно. Тоскливо. Только одному человеку было всё равно на происходящее вокруг него, и он просто шёл вдоль аллеи больницы, в которой стал постоянным гостем в последнее время. Драповое плотное пальто чёрного цвета давно пропиталось влагой и потеряло былой вид, хоть его обладатель и пытался спрятаться под большим чёрным зонтом. Не то, чтобы он не любил дождь, даже наоборот. Но сейчас было явно не до этого. Кирпичные стены больницы, бывшие ещё на прошлой неделе тёплого рыжего оттенка, превратились в холодный мокрый камень. Ненароком создавалось ощущение, что изнутри всё такое же сырое и неприятное. Эта мысль заставила мужчину подернуть плечами, отгоняя подобные приходящие раздумья прочь из головы. Волновало сейчас одно: больной, находящийся в коме после тяжёлой аварии, жизнь которого сейчас зависит от аппарата жизнеобеспечения. — Я вернулся, — тихий шёпот пронзил тишину. Неожиданно мужчина остановился перед лестницей, приподняв зонт и окинув взглядом старое здание. Ноги не слушались и словно вросли в землю, а тело странно трясло не то он холода, не то от страха. А вдруг его больше нет? Зачем идти туда, где тебя не ждут? Но зачем же тогда стоять на полпути к своей цели? Горькая усмешка расплылась на лице кареглазого брюнета, взгляд которого плавно упал на отражение в прозрачной луже. Образ высокого статного мужчины. Его будущее уже предрешено. Он точно знает, кем станет и куда пойдёт, но… не знает лишь о том, выживет ли его… Неважно. Глубокий вдох. Выдох. Шаг один. Второй. Ещё парочка и вот когтистая рука дёргает входную дверь, открывая особый мир, где время течёт своим чередом. Тут идёт особый отсчёт либо до смерти, либо до жизни. Третьего не дано. Кому-то вёзет, кому-то нет. Жизнь непредсказуема, да и врачи не волшебники, чтобы творить чудеса, хотя подобные явления иногда случаются и не один раз. Он сам знает, какого это: быть вершителем судьбы людей. Знает это чувство лёгкости после успешной операции и чувство испачканных рук в чужой крови. Он видел саму смерть. Видел жизнь. Чувствовал безысходность и был свидетелем чуда. Такова нелёгкая ноша человека, подписавшего себе самый тяжёлый приговор, какой может быть — стать врачом. — А, мистер Осаму, — девушка у стойки приветливо приподнялась, встречая промокшего посетителя, подходящего к ней, — а мы уж думали, что вы сегодня не придёте. Доктор как раз отошёл недавно по важным делам, но вы можете пройти и так. Одежду можете оставить в гардеробе. Халат возьмете там же. — Благодарю. Дорогу можно было и не говорить, но это же её работа. Мужчина тут не в первый раз и, кажется, не в последний, так что знал больницу как свои пять пальцев. Ноги сами несли в нужном направлении, так что спустя пару минут он уже стоял у белоснежной двери нужной палаты реанимационного отделения. Обычно сюда не впускали посторонних, но Дазаю всё же удалось пробиться, хоть и с большим трудом. Дрожащая кисть осторожно обхватила дверную ручку, крепко сжав. Нужно просто повернуть её и всё. Ничего сложного. Ну же. Разве ж это легко? Голова плавно падает, упираясь лбом о деревянную поверхность. Тело продолжает колотить, а сердце бьётся с такой силой, что виски непроизвольно пульсируют. «Возьми себя в руки», — глубокий вдох и плавный выдох. Снова вдох и выдох и уже не так страшно, правда ведь? Губы расплываются в хищной ухмылке, а рука резко дёргает дверную ручку, распахивая дверь. Лучше бы он остался за дверью, нежели вошёл. — И снова здравствуй, Чуя, — дверь закрывается с жутким щелчком, и комната наполняется стуком твёрдых каблуков чёрных лакированных туфель. Раз. Два. Раз. И вот он останавливается у кровати с худым изувеченным парнем. Всё тело больного было покрыто белоснежными бинтами, аккуратно уложенными на обожженной коже. Кофейные глаза пробежались по столь знакомой картине: капельница, кислородные трубки, аппарат жизнеобеспечения. Кома. Он так и не приходил в сознание. Замечательно. Рука рефлекторно переставляет стоящий недалеко стул и разворачивает его спинкой к кровати. Осаму медленно садится, сложив руки на холодном железе и положив голову сверху. Он всегда приходил и садился именно так. Смотрел. Ждал. Чего? Сам не знает. Чуда, наверное. Или же… — Я уж ненароком подумал, что ты умер, — ехидная ухмылка озарила острое лицо брюнета, жадно впивающегося глазами в бессознательное тело. — Было бы довольно забавно. Правда же, Чу? Раньше он называл его Чу. Именно так. Ласково и с нежностью. А сейчас это скорее было обидное прозвище, хуже которого может быть лишь перековерканная фамилия или что-то подобное. Осаму часто вот так пытался задеть того, кто не мог ответить или как-то отреагировать на его колкие фразы. Ненависть к этому человеку поглотила его с головой так же, как и остатки былой любви, что не давали совершить глупости. — Знаешь, Чу-у, — он сделал акцент на последнем слове, долго протянув его, расширяя улыбку на лице, — я так ненавижу тебя. Буквально всё, что связано с тобой и было связано. Было. И ты тоже скоро будешь. В прошедшем времени. Мужчина тихо засмеялся, уткнувшись лицом в руку, но тут же резко поднял голову и вновь пробежался по «собеседнику». Как же хочется погулять на его похоронах. А если его не станет, то кого тогда будет преследовать Осаму? С кем будет вести беседы и в ком найдёт такого прекрасного слушателя? Кого будет по-прежнему любить ненавидеть всем сердцем? — Но понимаешь, я не могу тебя просто так отпустить. Просто горю желанием подольше помучить, — мужчина тяжело вздыхает, прикрывая кофейные глаза и плавно приподнимаясь со своего места, убирая стул в сторону. Вновь перед ним открывается милое и одновременно ужасное изувеченное лицо, мирно спавшее после нескольких тяжелейших операций. Голова, как и всё тело, туго перемотана стерильным бинтом, в промежутках между которым просачивались рыжие вьющиеся локоны. — Я ненавижу твои рыжие волосы, но готов тонуть в них хоть вечность… Осаму горько усмехается, ловя себя на этой мысли, и подходит ближе к аппарату жизнеобеспечения, дарующему самое ценное, что может быть, — жизнь. Только вот высокому кареглазому брюнету это слово противно. Оно далеко от него, недосягаемо. Невозможно. Именно поэтому он был один из тех, чья психика не надломилась после первой увиденной им смерти. Она сломалась намного позже, чем он мог подумать. — Ты молодец, Чу, держишься. Показатели в норме, — костлявые пальцы еле касаются кнопок и рычагов, вызывая волну мурашек по телу. Сейчас от этих самых пальцев опять зависит чья-то никчемная жизнь. — Только вот я могу убить тебя одним случайным нажатием, как ты сделал с ним. Просто сорвусь и сделаю… К примеру, так? Щелчок и звук монитора, куда в момент упал взгляд хищных глаз, стал пронзительно напрягающим и однотонным. Если до этого в помещении стоял привычный слуху периодический тихий писк, обозначающий частоту сердцебиения, то тут уж наоборот. Его просто нет. Как и биения сердца. Показатели давления резко падали, а шатен победоносно посмотрел на больного, ожидая хоть какой-нибудь реакции. В надежде увидеть, как хоть какой-нибудь мускул дрогнет от боли, что таится на душе у вестника самой смерти. Ничего. — Бесполезный овощ, — гневно упёрся глазами Дазай, сжимая только что повёрнутый рычаг, — сдохнешь же сейчас. В ответ тишина. Двадцать пять. Двадцать шесть. В голове идёт отсчет до смерти человека, который может себя которого нужно спасти. Сердце можно завести, если поторопиться сейчас, пока не стало слишком поздно, так почему же Дазай тянет? Чего он ждёт? Медлить уже некуда. — Я знаю, что ты слышишь меня, Чуя! — голос предательски дрожал, когда счёт дошёл до тридцати пяти секунд. Сейчас или уже никогда. Он видит это спокойное лицо в последний раз, если не поторопится. — Борись, Накахара! Ты же никогда раньше не сдавался просто так! Никогда, да? Он ведь сдал обороты ещё тогда, когда ты услышал скрежет колёс в своём телефоне. — Ты не можешь просто так уйти, идиот! — тридцать семь. — Не можешь оставить меня! — тридцать восемь. — Не можешь оставить одного! — тридцать девять. — Пожалуйста, нет… Сорок. Снова щелчок маленького рычага и мгновенная тишина, накаляющая обстановку до возможного предела. Глаза непроизвольно наполняются слезами и бегают от бездыханного тела до монитора и обратно. Он ведь не мог умереть, ведь так? Он ведь сильный телом и духом. Разве ж этот парень, что перенёс травмы и похлеще, может уйти на тот свет? Он ведь так любил эту чёртову жизнь. Ну же. Ну же. Ну же, черт побери! Неужто придётся бежать за доктором и заводить сердце? Нет-нет, оно сейчас заработает, забьётся, как и билось ещё до прихода шатена. Просто нужно время. Время. Время! — Да чтоб тебя! — сквозь зубы выцедил Осаму, приземлившись на белую простыню. Дрожащие руки размыто предстают перед мутными глазами, а затем впиваясь в мягкие тёмные волосы. Что же он натворил… Что же он творит сейчас. Рука резко дергает тяжелый рычаг, мощность разряда пока слабенькая, но для не очень-то здорового тела этого достаточно. Кожа подопытного местами сверкает. Глаза бледнеют, раскрываясь всё шире от пробегающей по телу боли. По рыжему парню словно начинают бегать маленькие молнии, заставляя его тело непроизвольно дергаться, а затем замереть на месте. Жизнь — одиночество. Любой человек рано или поздно умирает в полном одиночестве. Даже если у него было всё: деньги, друзья, семья. Даже на протяжении жизни у него есть всё, чего он только пожелает. Люди приходят и уходят, заменяя друг друга. Лица меняются — функции остаются. Но всё рано или поздно сведется к одному исходу, хотим мы этого или нет. Вот она какая — жизнь, что так ненавидит Дазай Осаму. Вот почему страдания заставляют его ухмыляться по-хищному. Вот почему он так жаждет боли. Вот почему, он так издевается над ним. Снова шатен оказывается в ослепительно белоснежном помещении. Крики пропали, а воцарившаяся тишина оглушала ещё больше, чем крики своего подопечного. Он что, в раю?.. Пятьдесят три. Отсчёт продолжался. С каждой цифрой на лице проступает холодный пот, а сердце словно замедляет свой ритм. Глаза поднимаются на аппарат в надежде увидеть движение заветных линий, пишущих жизнь. Ту самую жизнь, которую он оборвал так же стремительно, как сломался сам. Пятьдесят шесть. Рука поднимает тяжёлый рычаг. Крики сменяются тихими всхлипами, а тело рыжего долгожданно кидает в дрожь на глазах шатена. На лице доктора снова появляется хищная ухмылка. Представление только начинается. — Ты совершенно не помнишь ничего, а, Чуя? — Осаму еле сдерживает истерический смех, проглатывая это бренное ощущение приторной сладости чужой боли. Он чувствует дрожь каждой клетки своего пациента и ему нравится это. Ему нравится видеть в голубых глазах поступающие крупицы слез. Ему нравится ломать его. Пятьдесят восемь. Кофейные глаза пробегаются по бездыханному телу. Кислородная маска того же цвета, что и прикрытые омуты, в которых суицидник всегда утопал, подчеркивала, как ни странно, рыжие кудри, обрамлявшие лицо, усыпанное веснушками. Он даже в мёртвом полумертвом состоянии выглядит как будто живой, словно просто спит и скоро пробудится от тяжёлого сна. Пятьдесят девять. Рычаг вновь дёргается вниз и комнату наполняют новые крики. Чуя уже не мог терпеть эту пронизывающую кости боль. Ещё немного и парень словно разложится на соль и воду. Он бы рад унять свой истошный крик, но не может, не может перенести эту боль. Но когда-то же он мог… — Не проще пристрелить меня из твоего револьвера, чёртов Осаму?! Шестьдесят. На периферии сознания слышится отдаленный писк аппарата, отвечающего за сердцебиение. Ещё писк. Ещё один. — Что?.. — Что слышал, тупая скумбрия. Взгляд устремляется на работающий прибор. Полоски начинают постепенно пульсировать на экране, означая только одно… Он живой. Рубильник поднимается вверх, отключая напряжение. Тело почти бездыханно виснет на стуле. Частая отдышка и сердцебиение сопровождаются сильной тряской. Кожа словно светилась на фоне тёмной комнаты, а вены на руках немного почернели. Писк. Ещё один писк и вот сердцебиение начинает постепенно восстанавливаться. На экране появляются долгожданные полосы, характеризующие жизнеспособность человека. Осаму осторожно приподнимается и подходит тихими шагами к аппарату. Дрожь всё никак не унималась и тело двигалось само по себе без управления мозга, который сейчас пытался осознать произошедшее. Но как можно осмыслить то, что он только что чуть не убил человека? Но ведь его руки уже давно в крови… Забинтованная рука легко касается экрана. Смерть только что коснулась жизни. Забавное совпадение, не правда ли? Дазай немного улыбается на эту мысль и поднимает кофейные глаза, останавливаясь на своём отражении. По ту сторону экрана на него удручающе смотрел худой, уставший и давно небритый человек. Он смотрел прямо в самое нутро своими бездушными глазами. Это пронизывало до дрожи, что становилось, мягко говоря, не по себе. Совсем не по себе. Парень бы сказал, что это какой-то алкоголик, потерявший всё, что было ему дорого, но осознавший важность всего этого слишком поздно. Вот только в отражении был он сам. Рука медленно отпускает рычаг. Изумленные глаза уставились на дрожащее тело рыжего, который из последнего держался, чтобы просто не потерять сознание окончательно. На синих губах виднелись следы крови. По-видимому, какие-то сосуды лопнули. Фигура высокого мужчины сдвигается с места и направляется в сторону больного. Каждый шаг даётся с трудом. Ноги не слушаются и идти становится тяжелее и тяжелее. Осаму сглотнул. С каждым шагом в голове отдаются эхом слова Чуи.  «Что слышал, тупая скумбрия»; — Чуя стоял на фоне морского порта. Солнечные лучи будто проходили сквозь его рыжие волосы, заставляя их светиться. Для Осаму не было ничего зрелищнее этого. — Я… Слова Накахары оборвались в памяти именно на этом моменте, когда шатен подошёл вплотную. Нужно сдерживать эмоции. Не нужно показывать себя настоящего. Он чуть не потерял когда-то этого рыжего парня, а теперь снова добивается того же. — Что ты только что сказал?.. — Дазай медленно присаживается перед подопечным и приподнимает его повисшую голову за подбородок. — Я… Я что-то говорил, доктор?.. — голубые омуты на мгновение поднимаются на врача. Снова тот самый удручающий взгляд отражения. Только в глазах Чуи он выглядит ещё и монстром. Сто. Накахара теряет сознание прямо на глазах Осаму. Красивые глубинные глаза вмиг захлопнулись, закрыв за собой и Дазая. Голова накреняется набок в руке доктора, до сих пор держащего его за подбородок. — Акутагава, забери его, — после долгого молчания врач всё же выпускает почти бездыханное тело и встаёт, отряхивая халат. Чья-то тёмная фигура подходит сзади и останавливается, наблюдая за этой картиной. — Хватит в него на сегодня. Что с девчонкой? — До завтра вряд ли появится в коридорах больницы. — Прекрасно, — шатен стягивает перчатки и кидает их на пол, продолжая смотреть на рыжего. — Это будет тебе уроком, Чуя Накахара.

***

«Почему так больно меж рёбер?..» Мысли рыжего развеиваются на разные полосы отдельных эпизодов: Дазай Осаму, общая душевая, сон про странного мужчину. В какой последовательности всё это было? Не помнит. Даже эти воспоминания находятся на периферии сознания, чего уж говорить про хронологию. Снова головная боль, снова тошнота, снова железный привкус на кончике языка. Единственный круговорот, заставляющий Чую думать, что он словно испытывает эффект дежавю. Вновь и вновь повторяющиеся ощущения сложно выронить из памяти, а вот причины этого — вполне. Туманно-голубые глаза устремились на потолок, рассматривая различные оттенки белого. Тишина. Психиатрическая больница спокойно спит, пока один человек вспоминает то, что было буквально вчера. Снова мучащие сознание вопросы, требующие ответов, которых у рыжего нет. Чуя уже невольно думает, что живёт по принципу «либо помни до последнего, либо забей». Пожалуй, проще просто забить. Забить на всё что происходит вокруг?

Да

И на все, что ты помнишь до сих пор?

Да

Даже на Ацуши?.. Ацуши. Единственная, кто правда верит в лучшее, в отличии от него. Она всегда такая красивая с её озаряющей лицо улыбкой. Она такая живая и настоящая, что Чуе порой хочется исчезнуть, чтобы не затевать своей пессимистичностью это прекрасное явление, но он просто не может так. Не может её оставить. Не хочет. Потому что это единственный человек, который может его полюбить спасти. «А где Ацуши?» — Накахару словно осеняет. Он сглатывает и озирается по сторонам. Совершенно пустая палата. Пусто. Пусто в душе. Сердце было не на месте. Где могла быть девушка? Где они были? Разве они были вместе? Чуя помнит только общую душевую: своё отражение, как он ударил по чему-то твёрдом, как упал на пол и… Как побежала к нему Ацуши. Где она сейчас? Что с ней? — Наверное спит… — Накахара тяжело вздохнул, прикрыв глаза. Разряд. Тело резко встряхнуло от неожиданного удара. Но ведь его никто не бил. Что это было? В голове стояло недоумение. Сплошное недоумение. Рыжий приподнялся, спустив ноги с кровати и обхватив себя левой рукой, пытаясь унять лёгкую дрожь. Не получается. Совсем ничего не выходит. Он прикрывает глаза, представляя, что оказывается в мягких и тёплых объятиях любимой девушки. Таких нежных и теплых. Таких… Что на лице появляется еле заметная улыбка. Но ведь… У него нет любимой девушки… Накахара приходит в себя, взявшись на лоб. Неужели он бредит? А может… Голубые глаза устремляются в ночное небо, простирающееся за оконной решёткой. Ноги произвольно касаются холодного пола и ведут парня к этому порталу. Именно по ту сторону свобода, именно там слышен смех и шелест леса, именно там чувствуется запах моря и дождя. Именно там его прошлое. Он словно птица в клетке. Птица, готовая выпорхнуть в любой момент, но разучившаяся летать. Птица с обрубленными крыльями. С другой стороны по ту сторону так много неизвестного, так много того, что нужно бы вспомнить, но нужно ли оно ему? Нужно ли ему то, чего он не помнит? А может и да. А вдруг это прошлое не совсем то, что хотелось бы вспоминать? Вдруг его прошлое не совсем себе яркое и радужно, каким он себе представляет его. А если он там совсем один? Вдруг там не будет никого рядом? Там не будет и Ацуши… Костлявая рука сжимает железный прут. «Но ведь очень хочется, » — мелькает в голове рыжего.

А нужно ли оно тебе, Чуя Накахара?

Парень мотает головой.

Нужна ли тебе та жизнь с руками в крови и ненавистью в сердце?

Парень прикрывает полные глаза слез, сглатывая.

Нужно ли тебе та жизнь, где ты никому не нужен?

Парень крепче сжимает толстый прут.

Нужно ли тебе то прошлое, где ты собственными руками убил своего друга?

— ЗАТКНИСЬ! — голубые омуты резко поднимаются на тёмное отражение в окне, по ту сторону которого на него будто смотрел не он, а сама смерть в его образе. Знакомый незнакомец ухмылялся и заглядывал хищным взглядом прямо в глубины души. Чуя встряхивает головой и снова смотрит в окно, но не видит уже никого кроме себя, какой он есть сейчас. Что это опять было? Почему? Почему он снова ничего не понимает? Хватит бегать от прошлого. Пришло время во всем разобраться.