In vino veritas

«Неужели уже рассвет?» — с этой мыслью миндалевые глаза встретились с яркой полосой солнечного света. Утро главврача психиатрической клиники началось на подоконнике своего кабинета и накладывания свежих бинтов на свои тонкие хищные руки. Сложно было представить, что на самом деле скрывается под этими белоснежными марлевыми повязками. Люди часто сходились во мнениях на том, что там были порезы или просто раны, но вот могли ли эти уличные зеваки знать, что пришлось пережить их носителю? Он ведь убивал этими самыми руками в прошлом. Эти самые мужественного вида руки помнят многое. Они помнят людей, что полегли от этих самых кистей: мужчин, женщин, детей… Всех до единого. Даже глаза не в силах вспомнить всех их, а руки-то… Помнят… Лучше бы не помнили… Осаму горько усмехается надкусывая острыми зубами бинт и отрывая его. Вот и всё. Одна уже готова, осталась вторая и можно немного отдохнуть.Третьи сутки без сна дают о себе знать. Кофейные глаза медленно спускаются с кисти до локтя, изучая прекрасный тяжёлый вид собственных страданий стараний. Зачем он всё это делал? Сам не знает. Но что-то тянет продолжать. Манит. Зовёт. Привлекает. Жажда боли. Он до сих пор не понимает, что подтолкнуло стать врачом, причем тем, кто помогает справиться именно с такими вот проблемами, какими страдает и он от части. Скорее всего опыт, знания и совсем немного образования в области психиатрии и неврологии. Почему Дазай работал в прошлом не по специальности до него тоже смутно доходило. Какой-то странный врач-психиатр-невролог-суицидник. Даже смешно становится. Просто он не видел смысла жить. Жизнь для Осаму была ничтожна, особенно после столь больного расставания с любимым, образ которого не выходит из головы до сих пор. Он мог простить всё, но не убийство близкого человека столь ярую ревность. До сих пор боль отдается треском в душе, которую уже навряд ли чем-то можно склеить. Особенно, когда на запястье присутствует напоминание о том самом когда-то до безумия любимом человеке. Глубокие шрамы вырисовывали разборчивые буквы, сливающиеся в цельное и неразделимое слово. Его имя. — Ты всегда был таким отрешённым, Дазай? Глаза, наполненные мелкими крупицами слёз поднимаются и устремляются в тёмный дверной проём, наполовину освещенный розовой полоской рассвета, и застывают на силуэте девушки. Лицо сразу приобретает ту самую улыбку, что маской ложится на измученное тело со словами «всё хорошо, у меня всё хорошо». Он хоть и боится взглянуть в глаза тому человеку, что с лёгкостью может раскрыть правила его игры, но вместо этого упирается взглядом прямо в душу брюнетки. — А когда-то было по-другому? — статный высокий голос не выдает дрожи. Только не при этом человеке. — Я слишком хорошо знаю тебя, Дазай, — голос девушки кажется таким властным, особенно в данной ситуации. От неё он точно ничего не скроет. — Йосано, ты же прекрасно знаешь, что меня как-никто другой знает лишь один человек. — Ты хотел сказать знал. Бьёшь на поражение в самое сердце, да? — Если ты о моём бывшем начальнике, то не угадала. — Нет-нет, — стук каблуков разносится по всему кабинету резким эхом, — ты прекрасно знаешь, о ком я. Цепкая хватка такой хрупкой, на вид, рукой в бархатной перчатке и буквы, выточенные на запястье мужчины освещаются лучами утреннего солнца. Аметистовые глаза проходятся по столь знакомым символам и перебрасываются на лицо собеседника, а красные губы расплываются, освобождая ровные острые зубы в так похожей на звериный оскал ухмылке. — Но с тобой мы знакомы с университета, мой дорогой, — пальцы разжимают запястье и то плавно падает на светлые брюки брюнета. — Может я и не знаю тебя настооолько близко, но точно уж могу понять, что с тобой и о чём ты думаешь. — И о чём же я думал? — руки невольно скрещиваются, а на лице появляется ехидная улыбка. — Давай, Шерлок, удиви меня. — Это элементарно, Ватсон, — улыбается в ответ девушка, прислоняясь спиной к противоположному краю подоконника и начав загибать пальцы, — ты вспоминал своё тёмное прошлое. Затем ты думал вновь о смысле своего существования, ну, а дальше о… — Не продолжай! Тебя всё равно не провести, — выдал Осаму, вздохнув. Тёмные глаза потеряли свой былой блеск и устремились на окна соседнего корпуса, словно потеряв что-то важное. Послышался тихий смешок. Будто ножом по сердцу прошлись. — Давай сюда руку, недотёпа. Она плавно стягивает свои чёрные перчатки и откладывает их в сторону, протягивая нежные ладони и беря в них родную руку бывшего однокурсника. Белый бинт мягко ложится на изувеченную кожу. В такие моменты кажется, что девушка родилась с профессией врача: всё слишком аккуратно и правильно. — Вроде сам должен знать, как правильно делать. Как ребёнок, честное слово. — Ну не надо мамочку тут играть. — Ты очень плохо вёл себя, сына, — лиловые глаза поднимаются на миг на лицо «провинившегося» и вновь опускаются на руку. — Ну маааам. — Не мамкай мне тут, — усмехается Йосано. Осаму лишь мягко улыбается на это. Сколько он себя помнит, с самого первого курса в институте эта бойкая девушка всегда была рядом. Всегда, когда это было нужно. — Не трогайте его! — смелости этой хрупкой студентки могли бы позавидовать даже самые отважные. Они познакомились в университетском коридоре, когда до бедного парня-изгоя докопались местные задиры. Ну что сказать? Есть элита и нейтралитет, а есть скот — такова суровая реальность. Порой жизнь бывает несправедлива к хорошим людям, кидая их на дно. Одним из этих людей стал и Дазай Осаму. — Ты как? Цел? — теплая ладонь прикоснулась к холодному потному лбу, убрав с лица упавшие каштановые волосы и открыв кофейные глаза. Напуганные и потерянные. Почти мёртвые. Почему она тогда решила помочь тому, кого ненавидели почти все вокруг, никто точно не знал. Что-то толкнуло новенькую на то, чтобы собрать всю решительность в кулак и протянуть руку помощи, когда то стало действительно необходимо. — Боже, да у тебя голова разбита! — с этими словами брюнетка начала копаться в своей сумке. — Нужно срочно обработать и наложить бинт. Осаму и сам не понимал, что послужило для столь большого внимания к своей персоне. Раньше люди если и кидали в его сторону взгляды и колкие фразы, то уже это казалось переизбытком, а тут перед ним сидел совершенно незнакомый человек и пытался ему помочь? — Зачем ты это делаешь? — голос кареглазого немного подрагивал от холодного прикосновения пропитанной спиртом ваты. Раны резало жгучей, но приятной болью, ведь наносит её не кто-то, а его спасительница. — Я бы и сам справился. — Видела я, как ты бы справился, — обматывала разбитую голову девушка. — Против тебя было пять человек. Глупая и своенравная, но решительная и справедливая Акико Йосано. Первый человек, протянувший руку помощи и ставший для странного парня с плохой репутацией другом и поддержкой. Тот, в ком сам Осаму очень сильно нуждался. — Как я могу отблагодарить тебя? — Для врача самая главная благодарность — здоровье его пациента. Большего для счастья и не нужно. Он уважал в ней всё: от её врачебных навыков до умения оказать психологическую поддержку. Но самое важное, что Дазай нашёл в этой проворной девушке — умение быть человеком. Именно не красоваться и не подстраиваться под каждого, а быть самой собой. Таких людей ещё поискать нужно. — Как ты смотришь на то, чтобы я угостил тебя мороженым после пар? — ехидству парня не было предела, но разве уж он будет зваться Дазаем Осаму без этого? — Я не против, если ты больше пообещаешь не попадать в подобные передряги. — Акико… — Да, я тебя слушаю, — не отрываясь от руки, спросила девушка. Какая же она всё-таки ответственная. Вот таким должен быть настоящий врач. — Ты не хочешь выпить со мной кофе? — голова шатена немного накренилась и поймала вид на лиловые глаза. — Я умру от трёхсуточного отсутствия сна, если ты не согласишься. — Я уже понадеялась на мороженое, — пышные ресницы распахнули объекты наблюдения мужчины, и те заинтересованно обратились к парню. — Ты тоже вспомнила нашу первую встречу? — Такое не забыть, чёртов мистер найду-приключений-на-свою-голову. Оба засмеялись как дети. И правда, сколько Осаму себя помнил, приключений в университете он находил уйму, а вот помогала их разгребать именно Йосано. Чтобы он делал без неё — ума не приложит. — Я не против попить с тобой кофе, — закончила брюнетка, оторвав остатки бинта. — Тем более что я уже закончила и нам скоро идти на обход. Успеем? — Хорошая работа, Акико. — В восхищении разглядывая свои хищные руки заявил Осаму. — Ну что ж, я знаю неплохой кофейный автомат поблизости, — расплывшись в улыбке добавил он.

***

Чуя вошёл в светлое помещение. Его мысли были лишь об одном — зеркало. Глаза искали лишь его и, может к счастью, мгновенно упали на мутную отражающую поверхность. На первый взгляд сложно было сказать, что это было зеркало. Скорее всего это было сделано с целью, чтобы оно не сильно привлекало внимание больных. Ацуши ждёт за дверью, так что бояться было нечего. Руки тянутся к пуговицам, выуживая каждую их отдельной петельки. Одна. Две. Три. Спальная рубашка плавно спадает с плеч к ногам парня. На лице застывает немой шок: всё тело изувечено шрамами, ожогами и синяками. Рыжий нервно сглатывает и тянет ногу, чтобы подойти чуть ближе. Сложно. Его будто прибили гвоздями к полу. Давай Накахара, сделай шаг. Всего лишь шаг. Кулаки сжимаются, а пальцы впиваются ногтями в ладони. Только шаг. Вот он. Один. За ним второй, третий и вот парень встречается со своим знакомым, которого видел в окне своей палаты, только вот… Теперь он видит себя. Дрожащие кисти еле разрывают бинты, чтобы только быстрее снять их. Как можно скорее избавиться и вдохнуть полной грудью… Лучше бы он этого не делал… Помутневшие вмиг глаза невольно бегают по телу или, лучше сказать, тому, что от него осталось. Они изучают всё: каждый выпирающий шрам, каждый пурпурный синяк, каждую ссадину. Он видит чудовище. Лицо хоть и не было так сильно затронуто, но порезы на нем виднелись явные. Запекшаяся кровь на разбитой губе и носу. Рыжий развернулся к зеркалу спиной, подняв свои беспорядочные длинные волосы и закрутив их в шишку, чтобы разглядеть заднюю часть тела. Живого места нет. Ребра и лопатки словно были обтянуты тонкой кожей, что можно было разглядеть каждую мелкую деталь, только вот мешала «окраска». Позвоночник и вовсе непривычно странно выпирал, словно в него были вставлены железные прутья. Его будто собирали по кусочкам. Сердце сжалось от одного этого вида. Неужели его видели таким: ужасным, противным, страшным. Неужели Доктор Дазай разговаривал с ним вот так. А Ацуши?.. Может поэтому она так боится его? Жалкое зрелище. Кулаки медленно сжимаются при каждой мысли о себе. Парень чувствовал резкий скачок агрессии. Глаза наполнились кровью. «Она видела меня таким». Ему было ненавистно всё от макушки до пяток. Весь его внешний вид отпугивал даже его самого, что уж тут говорить о других? Нет, он точно монстр. В частности для Накаджимы. Вены на висках начали пульсировать сильнее, а дыхание участилось. Сердце забилось бешеным ритмом. Да сколько можно смотреть на это?! — Дьявол! Резкий шум оглушил парня, как только его кулак коснулся зеркальной поверхности. Нет, это был не звук разбитого стекла. Это… Скрежет автомобильных колес? Удар? Яркий свет?! Что? — Кто-нибудь выжил?! — Скорую! Вызывайте скорую, срочно! Он слышал лишь отдельные голоса людей и то не четко. Самым разборчивым звуком для него оставался лишь один мужской баритон, что он слышал из своего телефона, упавшего куда-то вниз. — Чуя! Чуя, ты меня слышишь? Чуя! Гудки. Всё-таки прервался. Голова трещала и разрывалась от стоящего вокруг писка. Тошнило, а во рту стоял привкус крови. Дышать становилось все тяжелее и тяжелее. На щеках застыли ещё теплые слёзы. «А я так и не успел сказать, что я…» Чуя очнулся на холодном кафеле душевой. Он упал? Что случилось? Почему так болит рука? Рыжий перевел взгляд на безжизненно лежащую правую руку. Кости ломило. Он все же ударил по зеркалу? — Чуя! — Накаджима стремительно влетела в комнату и приземлилась на колени рядом с парнем. Прохладные, ладони убрали упавшие на лицо рыжие локоны и подняли за подбородок вверх. Цветочные глаза искали нотку живости в голубых омутах, но нашли нечто страшнее: бездну. — Что случилось? Почему ты на кафеле? Она вбежала в душевую? Впрочем уже не так важно. Это видение. Оно было про него, да? А если нет? Если же это просто иллюзия или сон? Ничего не понятно. Снова. — Я… Не помню… Как и всегда воспоминания вмиг покинули голубоглазого, оставив в неведении. Омуты снова погасли, окутав сетчатку туманной пеленой. Парень учащенное моргает, пытаясь скрыть непонятную обволакивающую боль, стоявшую в голове. Это произошло только что, тогда почему он снова ничего не помнит? Лишь… — Я вспомнил кое-что… Комок в горле застыл у обоих. Внутренности сжимались, словно под тяжёлым гидравлическим прессом. Накахара чувствовал, как сердце начало тяжело ударять по и без того хрупким, ещё не окрепшим рёбрам, в попытках выпрыгнуть из грудной клетки. Под давлением кровь с треском ударяла в виски, заставляя их пульсировать. Приходящие воспоминания, конечно, хорошо, но уж лучше бы никаких, чем такие. — Ч-что?.. — Авария… И… Чей-то знакомый голос… — он из последних сил поднял глаза на девушку. — Я слышал его совершенно недавно… Накаджима резко сглотнула и выпустила чужую голову из своих ладоней. Он вспомнил это? Вспомнил то, чего не должен был… Зря она привела в это место. — Встать можешь? — её голос значительно посерьёзнел. Чуя не до конца понимал, почему и что послужило этому резкому перепаду настроения девушки. Было как-то не до этого, голова трещала с такой силой, словно его ударили чем-то тяжёлым снова и снова. Как же хотелось сейчас закрыть глаза и просто прекратить существовать. Исчезнуть с лица земли. Стереть свой жалкий образ с её глаз, обеспокоенно глядевших сейчас на его бледное и перепуганное лицо. Какой же он жалкий. — Д-да… Вроде да. — он попытался подняться хотя бы на локтях, но резкая боль пронзила и без того ноющую руку. По телу пробежал будто ток, заставив его содрогнуться. Зубы впились друг в друга, подавив истошный стон. Больно. — Давай помогу, — холодные трясущиеся руки подхватили беднягу под локоть, нежно взяв в слабую хватку. «Какие же у неё нежные ладони», — с грустной ноткой пробежало в голове рыжего. Слабый. Какой же он слабый. Не таким ему хотелось быть в глазах единственного человека, который ему, по-видимому, нравится и так беспокоится о нём. — Я сам! — решительности парню явно было не занимать, как и настырности. Чуя лишь одёрнул свою здоровую руку от Ацуши и, перебарывая болевой порог, приподнялся, облокотившись на стену. Победоносная улыбка засветилась на веснушчатом лице, а голубые омуты устремились на любимую прекрасную лаванду с выражением «смотри, я не такой уж и бесполезный, видишь?». — Тебе точно не нужна помощь? — голос доносился до подкорки сознания с трудом, преодолевая появившийся в ушах писк. Блеск голубых глаз резко потух, а веки начали тяжелеть. — Чуя?.. — маленькая ладошка убрала рыжие локоны с лица и прикоснулась к холодному лбу. — Н-нет… Всё нормально, — голос дрогнул, а настроение резко сошло на нет. Хотелось закричать, взвыть, убежать от этих ударов в голове. Тошнило от железного привкуса крови во рту. Очень сильно ныла рука. Он будто превратился в разбитую фарфоровую куклу, хозяин которой выкинул когда-то любимую игрушку на помойку: игрушечные голубые глаза точно драгоценные камушки, не отображающие ничего живого, худые костлявые руки и ноги, острые черты лица — всё навевало такое представление. Интересно, а какое бы желание возникло у игрушки, будь она выброшена? Наверное вернуться к своему хозяину, но только вот что делать, если она его не помнит? Остаётся просто смотреть в бесконечное небо и думать. Только вот о чём? Может стоит закрыть глаза и уснуть? Просто заснуть вечным сном. Навсегда.

***

 — В реанимацию его! «Где я? Почему голова так трещит и кости разламывает?» — думал про себя Накахара. Он ничего не чувствовал, никого не слышал. Всё вокруг потеряло всякий смысл, когда он очнулся от оглушительного шума, стоящего в ушах. Силуэты перед его глазами все были одинаковые, а обстановка менялась, словно в замедленной съёмке. Время разбилось на осколки. Мир стал чёрно-белым кино, главный герой которого, он сам, утратил суть своего пребывания в нём. Грустный конец для столь интересной истории. — Пустите, я врач! Я должен пойти с ним! «Что происходит? Куда меня везут?» — перед глазами мелькали яркие лампы дневного света. Вероятно, это потолок, если не дорога в рай или ад, куда очень хотелось бы попасть в данный момент. Неизвестность окутывала всё сильнее, а слабость наплывала пеленой, отяжеляя веки. Боль отступает на второй план. Хочется… спать. — Чуя! Чуя, слышишь меня? Тело не реагировало на прикосновения, даже когда чья-то шершавая рука прикоснулась к изувеченной ладони. Силуэт этого человека показался Накахаре каким-то иным, нежели остальные, знакомым, родным. Он не слышал высокий дрожащий голос, но почему-то пытался вглядеться в его источник. — Чуя, не закрывай глаза. Не смей закрывать глаза, слышишь? А ведь он и вправду держался. Из последних сил рыжий пытался держать глаза открытыми, преодолевая слабость. Он словно начал узнавать хозяина того самого знакомого силуэта, слабо улыбнувшись, насколько позволяли оставшиеся в нём силы, которые уже были на грани покидания бесчувственного тела. — Чуя, прошу тебя. Пожалуйста… Чуя, прошу тебя. Холодные капли начали пропитывать изорванную рубашку парня. Этот человек плачет? Почему? Накахара ничего не понимал больше. Хотелось спать, но желание узнать в силуэте родного человека продолжало перебарывать это чувство. Парень тяжело моргнул и в последний раз поднял взгляд на заинтересовавший его объект, на этот раз сфокусировавшись и узнав в нём ЕГО: плачущего, целующего костлявую руку влажными дрожащими губами и смотрящего прямо в затянутые мутной плёнкой, когда-то полные жизни, небесно-голубые омуты, в которые проступили мелкие крупицы жгучих слёз. — П-прости… — это было последнее, что голубоглазый всё же смог сделать, плавно закрыв попутно глаза. Силы покинули бездыханное тело, а ладонь резко выпала из чужой руки. — Чуя! Нет-нет-нет-нет! НАКАХАРА! ЧУЯ! — Чуя, просыпайся, — яркий свет ослепил только что открывшиеся голубые глаза, заставив поморщиться, — Просыпайся, сладкий. Просыпайся, милый. Сладкий голос обволакивал сознание и проникал в самое нутро, смертельно пожирая всё изнутри. Страх нахлынул волной, вызывая ряд мурашек. Хищник. Такова натура обладателя этого обольстительного голоса. Голоса Дазая Осаму. — Ну же, открывай глазки, не бойся, — свет немного приглушился, после чего веки вновь открыли сапфировые глаза. Всё снова плыло. Всё как в тумане. Снова всё по кругу. — Ч-что… произошло? — парень поймал клубок воздуха, поперхнувшись. Кашель вибрацией прошёлся от лёгких до трахеи. Снова этот чёртов привкус крови во рту. Прямо как тогда… Рука была готова потянуться, чтобы вытереть кровяные подтёки, но что-то насильно держало её в одном положении. В недоумении голубоглазый бросил взгляд на свои синие кисти, крепко примотанные кожаными ремнями к устройству, напоминающее кресло, но немного наклоненное назад. глаза в момент округлились и вопросительно устремились на Осаму. — Ой, мой дорогой Чуя, ты снова ничего не помнишь? Ты потерял сознание на холодном кафеле душевой, — оскал поразил лицо кареглазого брюнета. Теперь врач напоминал волка, нежели привычного коршуна. Острые клыки и ровные зубы наводили неимоверный ужас, словно сейчас эти самые орудия убийства вонзятся в горло и перекусят хребет пополам. — Ты нарушил ряд правил моей клиники: вышел из палаты в неположенный час, проник в закрытый душ, разбил зеркало, собственность больницы между прочим, так ещё и бедную Ацуши втянул во всё это. Его ровный безэмоциональный голос не выражал ровным счётом ничего, что ещё больше напрягало и не давало отвести взгляда от его хозяина. Хотелось вновь провалиться под землю и никого не видеть. Просто исчезнуть. Пропасть. — Ацуши? Что?.. — Чуя оборвался на полуслове, когда его рыжие волосы резко схватили в охапку и вздёрнули голову кверху. Тонкие острые пальцы будто острия лезвий прошлись по шее, обхватив её. Рыжий пытался поймать хоть каплю воздуха, судорожно задыхаясь. Руки безуспешно вздёргивались и снова падали под натиском ремней, как и ноги. — С Ацуши я разберусь немного позже, не переживай, — острый нос поддёрнул рыжие локоны у самого уха, тяжело дыша. — Первым будешь ты. Тихий безумный смех раздался по помещению. Хватка резко ослабла, вызволив бедолагу из цепких лап и дав вдохнуть желанного воздуха. Накахара зажмурил глаза, приходя в себя. — Что значит первым?.. — Ты первым почувствуешь, каково нарушать установленные правила. Заодно я припомню тебе кое-что… — Дазай бросает безумный взгляд исподлобья смотревшего на него Чую и ухмыляется. — Помнишь, мы проверяли твой болевой порог? — рука плавно ложится на какой-то рычаг, а голубые глаза в момент раскрываются настолько, что готовы вылететь из орбит. Осаму театрально вздыхает и резко меняется в лице. — Тебе будет намного больнее, чем мне, Чуя.