Тролль, живущий за мостом

Возьми меня крепко и не отпускай. Над нашими головами пролетают звёзды. Тихий ветер зовёт нас куда-то далеко. Мы пройдём по росе, погуляем по снам и вернёмся к вечернему чаю. Возьми меня крепко и не отпускай. Я всегда буду рядом. Обещаю…

— Скажи, это правда необходимо? — в двадцать шестой раз спрашиваю я у папы, помогая ему донести до машины очередную тяжёлую сумку с моими вещами. Двадцать шестой — это математически точно, потому что я считала. С того самого момента — ровно три недели назад, с того самого понедельника, когда он бодро вошёл в гостиную, когда я умирала от жары в кресле перед телевизором, и сообщил мне, что продаёт дом и переезжает в центр, где уже подыскал себе небольшую уютную квартирку по весьма заманчивой цене. — Ты хотел сказать нам? — только и хватило меня на этот нелепый вопрос, хотя в голове крутился ещё более нелепый — «Какого?!». Папа присел на диван, вытянул ноги на журнальном столике, закинул руки за голову и устало зажмурился под лучами жаркого летнего солнца, проникающего сквозь незашторенное окно. — Нет, Алия, я имел в виду, что буду жить один, — сказал он, бросив на меня ленивый взгляд. — Ты переедешь к дедушке в Ковентри. Последний год поучишься в местной школе, а там и колледж под рукой — далеко ходить не придётся. Тут требовалось продолжение, но его не последовало. Папа просто закрыл глаза. Ей-богу, он вёл себя так, словно пришёл с новостью, что закрылся мой любимый продуктовый магазин и мне теперь придётся ходить в другой. Чтоб вы понимали крайнюю степень моего удивления — мой папа так себя не ведёт. Ой-ой-ой — как ведёт себя обычно мой папа. И разумеется, когда вы долбанные годы живёте бок о бок с таким строгим, жёстким, молчаливым и серьёзным человеком, от которого лишний раз разрешения остаться у подруги на ночь не допросишься, вы никак не ожидаете, что в один прекрасный день он отопрёт двери аки диснеевская принцесса и ляпнет что-нибудь подобное. Особенно, если в этом контексте вы впервые в жизни вообще слышите, что у вас есть дедушка. Короче, мне было, над чем озадачиться в тот момент. У моего папы как раз продолжался один из его психозных периодов «развода» с Амалией, его второй женой и моей мачехой — если угодно, но клянусь своими обалденными кроссовками Nike, за которые я чуть не выдрала руки у одного парня, взявшего со склада последнюю пару, — это лучшая мачеха, которая только может быть у такой падчерицы, как я. Серьёзно, Амалия шикарна. Папа тоже её обожает, хотя никогда не говорит об этом. Они поженились, когда мне было десять, и с тех пор столько «разводились» — честно говоря, после двенадцатого раза я перестала считать. Поначалу я страшно боялась этих странных ссор, а потом стало даже как-то смешно за ними наблюдать. Папа что-то недопонял, Амалия обиделась, — случается коллапс, Амалия молча собирает вещи и переезжает к сестре в соседний район. Месяц-два они с отцом всячески делают вид, что понятия не имеют, почему то и дело натыкаются друг на друга на улице, в пробке и в очереди на кассе в супермаркете, совершенно забывая о том, что они, к тому же, ещё и работают вместе, а потом она участливо спрашивает его «Как дела, Грег?», а он грустно отвечает «Нам тебя не хватает», и через час с небольшим вещи Амалии громоздятся в нашей прихожей. В общем, так и живём: от любви до ненависти. И хотя характер у моего отца такой, что от разговора с ним у неподготовленного человека вылетают пломбы, а маниакальная любовь Амалии к китайским предсказаниям кого угодно может довести до ручки, я знаю точно: они никогда не разойдутся по-настоящему. Если совсем серьёзно, в тот день мне было не до шуток. Был август, стояла жара, и поначалу я списала странное папино поведение на результат теплового удара. Потом — на затянувшийся «развод», плохо сказывающийся на папином восприятии реальности. Когда Амалии нет рядом, он может неделями злиться на весь мир, меля полнейшую чепуху. На восемьдесят девять процентов я была уверена, что папа шутит. Убогие одиннадцать процентов осторожно спрашивали меня, а помню ли я, чтобы мой отец вообще когда-либо шутил. Я ещё не говорила — но с интуицией у меня дела обстоят весьма хреново. Не шутил он, конечно же. Как не шутил, когда два месяца назад я едва сдала экзамены предвыпускного класса на удовлетворительные оценки и он заявил, что отправит меня с моим позором так далеко от своих глаз, как только может. Ковентри, очевидно, подходил по всем параметрам. Нет, разумеется, я задумывалась про колледж и всё такое, но мы тут все немного долбанные консерваторы — я, чёрт возьми, прожила здесь все свои долгие семнадцать лет и намеревалась умереть тут же в девяносто три от внезапной аллергии на слишком большое количество правнуков, шастающих по этому дому! Ну а как же — здесь живёт моё сердце. В листьях вот этого платана за окном бывшей комнаты Кора и Кимберли, в слегка расшатанных перилах крыльца, в уже давно пустой собачьей будке, на заброшенном, пахнущем пылью чердаке, в моих детских качелях, в которые я давно не помещаюсь, в каждой комнате дома, в каждом его уголке… Нет, нет, конечно же — я не собиралась никуда отсюда уезжать. Мой дом в Уорфорде, как и моя душа. И колледжи я рассматривала неподалёку. — Ты шутишь, пап, да? — Передача о творчестве Эми Уайнхаус, про которую я внимательно смотрела до папиного прихода по нашему старенькому телеку, перестала меня интересовать. — Про деда и всё такое. Папа вздохнул и молча потянулся, чтобы снять с моей головы мою любимую светло-розовую кепку, но я вовремя увернулась. — На старости лет стал такие приколы отмачивать, — пробубнила я. Он откинулся обратно на спинку дивана, задрав голову к потолку. Поначалу он даже не пытался это опровергнуть — чем позволил зародиться во мне ложной надежде, но потом папа повернулся и долго-долго смотрел на меня, как будто после череды летних ссор из-за моих провальных оценок и обидных высказываний снисходительного характера в мой адрес он вдруг решил, что я заслуживаю серьёзного разговора. Я случайно поймала себя на мысли, что с момента их последнего расставания с Амалией проседь в его волосах стала заметнее, а щетина на лице — жёстче и длиннее. Папа старел, и от этой мысли я чуть не расплакалась, хотя обстоятельства требовали от меня более разумного поведения. Поразмышляв над этим моментом позднее, я пришла к выводу, что моё состояние уже было расшатано нехорошим подозрением и предчувствием того, к чему я была не готова. — Я собираюсь продать дом, Алия, — сообщил папа, голосом жёстким, разом отметающим всякие мои возмущения из разряда «Алло, ты не в себе, что ли, ты о чём вообще, в смысле «продать дом, папа, у тебя всё в порядке, ты случайно не переел?». Понимание того, что спор не столько бесполезен, сколько унизителен, не удержало меня от наивной надежды попытаться развернуть ход вещей в более логичное русло: — Зачем? Он снова вздохнул, глядя куда-то перед собой, и раздражённо цыкнул: — Затем, что этот дом надо продавать. Ты скоро уедешь насовсем, а нам с Амалией не нужно так много места, и я не вижу смысла дальше его содержать. Признаться, это заставило меня занервничать. — Хочу напомнить, у меня ещё целый год впереди! — протестующе вытянулась я. — Вот окончу последний класс, тогда и будем говорить на эту тему, а пока что этим разговором мы только воздух сотрясаем. Внутри меня бушевала паника, я была на взводе и могла устроить бунт в любой момент, но когда отец медленно покачал головой из стороны в сторону, я почувствовала, как моё сердце упало. — Нет. Тебе придётся переехать сейчас. Пару очень долгих мгновений я сверлила взглядом его профиль. В итоге не выдержала и фыркнула, вскинув ладонь: — Сейчас? Прямо сейчас, что ли? Бежать за чемоданом? Папа поморщился. — Разумеется, Алия, не прямо сейчас! — он замотал головой в лёгком раздражении. — К концу августа перевезу тебя в новое место. Я уверен, это пойдёт тебе на пользу. Здесь ты совсем расслабилась, Амалия тебя постоянно защищает, а ведь ты скатилась — между прочим, у твоих старших брата и сестры настолько низких показателей никогда не было. — О-о-о, давай сравнивать! — завелась я. Отец тут же начал меня перебивать, и получилась многоголосица, как обычно: — Алия, не начинай! — Я не виновата, что вы с мамой не доложили мне мозгов! — Причём тут мозги? Это всё твоя лень! — Да, лень, ага, давай, а знаешь что? Я сидела, между прочим, над вашим Петраркой и долбанным Кафкой целых два летних месяца, и толку ноль — пока вы загорали с Амалией на пляже, я сидела как проклятая над книгами! Я стараюсь… — Ты вообще не стараешься! Ты эту пересдачу еле осилила. Сидела она… — Я не понимаю такие огромные бессвязные тексты! — Почему все остальные их понимают, а ты не понимаешь? — Потому что у тебя родилась тупица — вот почему! Отец вышел из себя и вскочил на ноги, опрокинув стакан лимонада, который я неосторожно поставила на край журнального столика. Рабочая папка Амалии сразу же впитала влагу, отец схватил листы, но, увидев, что уже поздно, разозлился ещё больше и швырнул их на противоположное кресло. — Может, хоть дед вправит тебе мозги, — он произнёс это почти про себя, но фраза прозвучала угрожающе. До сих пор мы успешно игнорировали затронутое вскользь существование некоего дедушки из Ковентри, и, честно говоря, я бы предпочла, чтобы эта часть сенсационной новости о моём переезде оказалась слуховой галлюцинацией. Пару минут мы с папой продолжали дуться друг на друга. Он стоял ко мне спиной и пытался разлепить склеивающиеся от влаги листы отчёта. Затем я скрестила руки на груди и спросила, очень злобно: — Что ещё за дед? — Твой дед, — папа тоже очень рвался получить приз за многословность. — Типа… твой отец, что ли? Со спины раздался его глубокий вздох: — Да, Алия, мой отец. — Какого чёрта… — Алия! — он возмущённо обернулся. Папа очень не любит слово на букву «Ч». — Прости, но я просто пытаюсь собраться с мыслями. У нас, оказывается, всё это время был дед. И где ты его хранил, в саркофаге? — Прекрати, — папа прошёл мимо меня, скрипя зубами. Пока он выдирал бумажные полотенца из пачки на комоде и вытирал ими лужу возле дивана, я механически крутила головой в разные стороны: — Папа-папа, как с тобой жить? Только привыкнешь — и всё вверх дном… Раз за разом. — Алия, не переходи черту. — Кор знает? На мгновение по папиному лицу пробежала тень неуверенности. — Пока не знает, но ты ведь сейчас побежишь звонить ему и рассказывать. — Конечно, побегу! Я в шоке вообще. Управившись с лужей, папа положил салфетки на столик и устало сел на диван напротив меня. Янтарные глаза сверкнули холодным блеском. — Я почти его не знаю, — признался он, и на этот раз голос его звучал спокойнее. — Точнее, не знаю, как он ко мне относится. Всё, что тебе нужно знать о нём — он неплохой человек. В чём-то гораздо лучше меня. Я не собираюсь сейчас рассказывать тебе, что между нами было, но он позвонил недавно и предложил отправить тебя пожить к нему на год или больше. Я много думал над этим. Мы поедем туда, я посмотрю, в каких условиях ты будешь жить, и если меня всё устроит, ты там останешься. — Но почему? Почему именно я? Почему я узнаю о нём только сейчас? Почему он не предлагал это Ким или Кору? Папа ответил не сразу. — Я не знаю, — в конце концов отстранился он. Больше в тот день он ничего не сказал на эту тему, но уже тогда я поняла, что о самом важном папа мне так и не сказал. Следующие несколько дней я провалялась на диване в депрессивном настроении, сидела на телефоне, жалуясь брату на несправедливость жизни, и даже позвонила маме, чтобы узнать, что она тоже пребывает в полном неведении относительно существования своего бывшего свекра. Один раз мне пришлось поехать в школу за документами, и эта поездка окончательно расстроила меня, поскольку на обратном пути я встретила двух своих одноклассников и не смогла не разрыдаться. В остальное время мне не хотелось ни с кем говорить, папа был на работе, и утешал меня только Негр, которого я крепко-крепко прижимала к себе. И это было ещё одной проблемой, а также поводом для моих позорных и совершенно не женских слёз. — А можно мне будет взять с собой Негра? — спросила я у папы на четвёртый день после примирения с новостью о своём переселении. До этого момента я не задумывалась, с кем будет жить кот, однако теперь это был вопрос на миллион долларов. За день до этого я каким-то образом умудрилась навернуть телевизионный модем, и папа в тот момент пытался настроить антенну, чтобы посмотреть футбольный матч, и испытывал некоторое нетерпеливое недовольство от того, что картинка выходила чёрно-белой. — Ни к чему тебе он там, — бросил он, крутанув усики антенны так сильно, что вытянул шнур. Ругнувшись, он воткнул кабель на место, выпрямился и счёл нужным пояснить: — У деда живёт собака. Я почувствовала, как, вопреки моему желанию вести себя с самого начала всей ситуации по-взрослому невозмутимо, глаза затянула мутная предательская пелена. — Ты продаёшь дом, выгоняешь меня из семьи, а теперь ещё и кота отнимаешь! — упав в кресло с обиженным видом, я подтянула колени к груди и обвила их руками. Пара слёз всё-таки упала на щёку, и я поспешно утёрла их пледом. Я ничего не могла с собой поделать: я чувствовала себя брошенной, мне было по-детски обидно и жалко себя. Папа раздражённо повернулся в мою сторону, на лице его читалось презрение. — Ты убиваешься из-за какого-то вонючего кота. — Никакой он не вонючий! — ощерившись, вскричала я. — И если уж дед так хочет, чтобы я жила с ним, — пускай тоже пойдёт на уступки! Папа перестал возиться с антенной и гневно посмотрел на меня: — На будущее запомни: он не станет мириться с таким поведением. Так что лучше научись вести себя прилично, пока есть время. Кот останется со мной. Афронт и огорчение были подобны плевку в душу. В сердцах я крикнула то, о чём долго жалела после: — Валяй! Знаешь, я думаю, мы найдём с дедом общий язык, учитывая, что он столько лет держался от тебя подальше! Я заметила, как это подействовало на него, и на тот момент почти упивалась осознанием своего краткого превосходства: мыслью, что мне удалось задеть его чувства, резанув по живому. Ведь, несмотря на свою невыносимую самодостаточную скептичность, мой папа, как и каждый на этом свете, хотел, чтобы его любили. — Кот останется со мной. Это не обсуждается, — с деланной безэмоциональностью отрезал он, снова вернувшись к настройке телевизора. Несомненно, это было не по-взрослому глупо, но перед тем, как уйти, я стянула с кресла подушку и запустила ею в еле-еле настроенную папой антенну. Остаток лета я провела в драме, нервном настроении и бесконечных сборах. И хотя папа сказал, что примет решение после того, как увидит дедушкины условия, я понимала, что на самом деле всё уже решено. Перед отъездом надо было сделать кучу вещей: уйти из танцевальной школы, забрать свои документы отовсюду, где только можно, подавать заявление в новую школу, съездить в Лондон навестить маму и Ким, обойти всех подружек и слёзно попрощаться с каждой, пообещав писать им каждый день. Не буду я писать этим овцам, если серьёзно. Если только Агнесс, остальные пускай дальше тихо радуются, что я не займу их место в межрайонных соревнованиях по джаз-фанку. В конце концов, мы провели вместе много лет, и если притворные огорчения — это всё, что они смогли нацепить на лица при прощании со мной, пускай лопнут от радости, мне не жалко. Амалия вернулась за неделю до нашего отъезда и была не меньше меня удивлена папиным решением переехать и отправить меня к черту на рога. Похоже, Амалия — единственная, кто плакал, провожая меня до машины прохладным туманным утром отъезда. Она обняла меня так крепко, что у меня стянуло рёбра, и всё же — я не смогла выдавить из себя что-либо путного на прощание, потому как чувствовала, что могу вот-вот разрыдаться, а видеть, как папа раздражённо закатывает глаза — это последнее, что бы мне хотелось вспоминать при мыслях о нашем старом доме. Вот и всё. Так что да — за это время я спросила у него ровно двадцать шесть раз, так ли необходимы нам эти новые перемены, и каждый раз, глупо надеясь на чудо, я получала категоричный сухой ответ: — Да. Но сегодня папа замялся. Прислонившись к машине, он вытягивает из кармана телефон с навигатором и долго смотрит в него, прежде чем заговорить со мной. — Не злись на меня, Алия, — в его словах неожиданно слышится такая трогательная уязвимость, что моя обида на него мгновенно испаряется. Он не смотрит на меня, и мне кажется, ему тяжело это сделать. — В каком-то смысле — это необходимая мера. Я недавно понял, что моим детям живётся гораздо счастливее, если я нахожусь от них подальше. Он неправ. Я очень люблю его. Нам хорошо жилось вместе. После того, как Тена забеременела, и они с Кором переехали в Скарборо, мы с папой и Амалией много лет жили душа в душу. Я смотрю на папу, его профиль, на его знакомые, еле заметные веснушки над скулами, поседевшие волосы и вспоминаю всякие глупые мелочи: как я завариваю ему кофе по утрам в его любимую красную чашку; как мы с Амалией дарим ему наручные часы, от которых он в восторге, как ребёнок; как я помогаю ему красить стены; как он повёз нас на рыбалку и сидел с удочкой, пока мы с Амалией убегали от москитов; как он качает меня на качелях в парке; как он подвозит меня до школы на машине и мычит что-то под Биттлз. Я не могу удержаться и позволяю себе обнять его. Обычно папа не любит, когда я становлюсь излишне расположенной к открытому проявлению чувств, но на этой раз он меня не отстраняет. Погрузив в пикап последнюю сумку с моими вещами, мы отряхиваем руки, садимся в машину и отправляемся навстречу тому, кого папа называет необходимой мерой.