Тролль, живущий за мостом

Река. Лёгкая рябь, скользящая по встревоженной поверхности. Густая, холодная пучина. Не река, океан. Слишком много воды, чтобы оказаться всего лишь рекой. В тёмных водах ― бесконечность и угрожающая пустота. Единственный кусочек суши у меня под ногами ― тёмная влажная палуба. Корабль. Я на корабле. Тёмная фигура стоит у руля ко мне спиной. Её голубые руки, заиндевевшие, зыбкие, как жидкое стекло, силой толкают бесполезное рулевое колесо. Порыв ветра срывает с мачты канаты, рвёт паруса, прижимает к палубе, но ветер какой-то неправильный, ветер дует… Вниз. Корабль, подпрыгивая на волнах, стремится опуститься на дно. Сильный неестественный ветер подкашивает мои ноги ― я падаю, вцепившись в кормовой столб. В ушах начинает стучать странный звук. Фигура оборачивается ко мне. Я не вижу её лица, но моё перехваченное ужасом горло сковывает холод. Ветер срывает мачту, она с грохотом валится передо мной вместе с остатками паруса и бечёвы. Уши заполняет монотонный стук. Снова давит вниз – на этот раз чудовищно резко. Ноги теряют опору. Волны поднимаются над кораблём. Это не волны, стены. Стены из воды. Я ничего не вижу, но слышу женский голос ― последнюю просьбу, тихую и отдалённую, как чужой шёпот в голове: ― Прости. Холодные воды смыкаются у меня над головой. *** ― Проснись. Скоро приедем. Дождь стучит в окна. Дождь стучит в окна машины. Вот, что это был за странный звук. Я выпрямляюсь на пассажирском сидении, осторожно покрутив головой, чтобы размять онемевшую шею. В полной прострации оглядываю залитый ливнем пейзаж за окнами, приходя в себя после жуткого сна. Полусонное сознание вдруг сковывает ужас. ― Папа, мост… Мы проехали мост? ― Проехали. Его осторожный голос выдаёт напряжение, но моя тревога мгновенно проходит. Я успокаиваюсь. Всё нормально. Впереди простирается длинная полоса сельскохозяйственных угодий, дорога пустая, ровная и скучная. Папа протягивает мне завёрнутый в пищевую бумагу бутерброд, купленный, вероятно, в супермаркете на одной из станций заправок, пока я спала. ― Поешь. Неизвестно ещё, когда тебе удастся пообедать, ― встряхнув пальцами, папа берётся обратно за руль. ― Кажется, я слегка сбился с нужного направления. Вид еды моментально приводит меня в чувство и улучшает настроение. Картина мира на глазах становится радостной, и всё приобретает смысл, даже эта поездка. ― А что с навигатором? ― интересуюсь я с набитым ртом. ― Местная карта плохо прорисована, ― вздыхает он, глядя на пустынный безмятежный пейзаж. ― Придётся по памяти. ― Понятно, ― хмуро киваю я, глядя на него. ― Значит, всё-таки глушь. К моему удивлению, он даже не раздражается: ― Это глушь не более, чем то место, где ты выросла. Это нормально развивающийся город, со своей промышленностью и полноценной инфраструктурой… ― Да-да, город часов и велосипедов, я читала эти великие туристические статейки… Папа косо смотрит на меня, а затем задумчиво потирает подбородок, глядя на дорогу: ― Надеюсь, ты хорошо изучила карту. На самом деле, там есть несколько довольно занятных мест, которые можно посетить. ― Вот уж нетушки, только не экскурсии, я тебя умоляю! Просто пройдусь вечерком по улицам, погуляю, посмотрю, что у них там интересного. ― Будь осторожна, далеко не уходи. И… бери с собой навигатор. ― Да я разберусь, пап, не волнуйся. ― Не смеши меня. Ты в местном гипермаркете можешь потеряться. ― Я не виновата, что они поменяли местами отделы! Папа морщится, потирая висок: ― Господи, надеюсь, ты там выживешь… ― еле слышно выдыхает он. ― Папа, долго ещё ехать? ― Не знаю, я заблудился. Съедобный был бутерброд? ― Опупенский! ― Нет такого слова. Убери ноги с приборной панели, будь добра. Посмотри в окно. Мы въезжаем в черту города. ― Что это за завод? ― За мельницами? Здание мануфактуры. Никто там давно уже не работает, стоит как памятник. Видишь здание рядом? Самая старая городская кондитерская. Кажется, тоже заброшенная… Или нет, там вроде люди сидят, тебе видно отсюда? ― Да, сидят! Я обязательно хочу туда пойти! ― Интересно, они ещё делают шоколадный пудинг с мятой? Или этот их… «Итонский беспредел», или как-то так, уже не помню. Хм-м… ― Папа, ты здесь раньше… жил? Он так долго молчит, глядя на дорогу с непроницаемым лицом, что мне кажется, я никогда не услышу ответ. ― Нет, Алия, ― тихо произносит он после продолжительной паузы. ― Я здесь выжил. *** В моих юношеско-максималистких фантазиях насчёт переезда в новый дом не было ни намёка на дождь. О нет, там всё было вполне солнечно. Ну, там, домина огромный в четыре этажа, пруд с лужайкой перед крыльцом, качели, которые ждущий моего приезда странный дед построил бы собственными руками к моему появлению… На худой конец, это мог быть просто дед, встречающий меня перед домом с тросточкой в руках. Вместо этого мы с папой неторопливо выскальзываем из тёплого нутра автомобиля с полностью запотевшими стёклами прямиком в непроглядный ливень, размытой серой стеной закрывающий обзор и на делающий безуспешными любые попытки отыскать нужный дом в череде залитых дождём улиц. ― Может, обратно? ― мне приходится орать, чтобы папа услышал мой надеющийся вопль. Подобно средневековому палачу, папа в очередной раз оставляет без внимания идиотскую мольбу о помиловании и сосредоточенно вглядывается в фасады домов, не обращая внимания на дождь. На секунду я перестаю мысленно роптать на проклятую судьбу и замечаю, как странно он выглядит, словно встревожен. Словно… боится? Ну что за чушь! Когда мой папа чего-то боялся? Если только, что дом так и не отыщется и придётся ещё годик терпеть мои любимые сериалы и семичасовые новости по MTV каждый вторник. Чтобы добраться сюда, в этот спокойный и почти безлюдный амфитеатр сельских домов, нам пришлось проехать через весь город. С каждым новым километром мои нервы тревожно растягивались. Чем дальше мы отъезжали от города, тем яснее становилось, что папино понятие «до ближайшего института рукой подать» далеко от действительности примерно настолько, насколько и моё умение хорошо готовить. Ближайшую школу я видела около двадцати минут назад, а торговый центр – ещё раньше. И это не пешее хроноисчисление. ― Кажется, он, ― в папином голосе нет абсолютно никакой уверенности. Вытащив из багажника мои вещи, он берёт мои сумки и чемодан, без слов подаёт мне второй, так же молча закрывает машину и уходит вперёд. Я замолкаю, поскольку вижу, что папа глубоко ушел в себя, в свой странный мир и мысли, очевидно, нерадостные, как погодный кошмар на этой улице. Что-то не похоже, чтобы это место вызывало у него ностальгию. Глубоко вздохнув, я трогаюсь, последовав за ним. Колёсики чемодана вязнут в грязной земле, перемешанной с лужами на видавшей виды асфальтированной подъездной дорожке, и я волоку за собой свой скарб, стараясь не проклинать себя за сентиментальную любовь к хламу и огромным чемоданам. Соберись, Алия, давай без нытья, ладно-ладно, ведь не так уж и плохо-то. Посмотри. Он, по крайней мере, не живёт возле свалки или рыбокомбината. Помимо серых цветов есть тут ещё, к примеру… коричневый. И чёрный. Много чёрного. Болотного. Коричнево-зелёного и цвета горючего ископаемого. Господи, надо мыслить положительно, как учила миссис Тот на кружке по программе «Позитив и радостные мысли». Папа останавливается возле перекошенной калитки. <i>Твою ж очаровать… Уверена, если б дед мог отыскать в мире что-нибудь более безрадостное, он бы давно об этом подумал и построил из этого дом. В дни, когда мне было совсем скучно, я позволяла себе думать, что, возможно, этот переезд ― вовсе не такая уж плохая затея. В конце концов, в подростковых сопливых фильмах это выглядит многообещающе. Иногда я видела цветущий сад перед дедушкиным домом, старую машину, которую он починит и заведёт специально для меня, усеянный деревьями дворик. Я бы просыпалась у себя в комнате на самом верхнем этаже, а в моё окно стучали бы веточки вяза или омелы. Я бы разбила у крыльца маленький палисадник и посадила бы там свои любимые розовые лилии, и… …и как-то смешно получилось. Ни сада, ни машины, ни кола ни двора. Не участок, а сплошной пустырь. По периметру ― одна голая земля с кое-где сиротливо выглядывающими сорняками, пара жухлых кустов неопределяемого вида и дохлая облепиха ― и это в середине августа! Блеск, тут ещё курятник на заднем дворе, или нечто, очень на него похожее… М-да… вот тебе и шикарный коттедж, получи и проваливай. Надеюсь, папины глаза видят всю эту картину так же хорошо, как мои. Папа немного медлит, прежде чем толкнуть калитку. Его взгляд с осторожностью рассматривает дом: тёмно-коричневое двухэтажное кирпичное здание с шатровой крышей, невыразительной верандой и парочкой крохотных балконов на втором этаже. Окна большие, но грязные, как души моих бывших подруженций. Облицовку в паре мест проела соль, зато имеется работающий дымоход, означающий для меня проблемы с обогревом, потому как с современными радиаторами в этом доме явно не дружат. ― Алия, как себя чувствуешь? ― спрашивает папа, когда мы останавливаемся у чёрной входной двери, слишком внушительной и слишком дубовой для такого дома. Вопрос явно автоматический, папа на меня и не смотрит. У меня болит живот и промокли кроссовки. Предлагаю вернуться назад в машину и подождать, пока дед не познакомится с батареями. Папа громко стучит в дверь. ― Он и дверные звонки не жалует? ― я даже не пытаюсь скрыть отчаяние в голосе. ― Кажется, ты у нас любишь защищать окружающую среду? Так почему бы тебе не порадоваться, что твой новый дом не тратит электроэнергию на такие мелочи, как дверной звонок? За дверью неожиданно раздаётся громкий собачий бас. Очень ленивый. ― Дверной звонок, ― с усмешкой комментирует папа, увидев, как меня отшатнуло. Отряхнув головой, я нервно поправляю на себе одежду. Моё настроение портится. Негр. Как там мой маленький котик? Лежит, наверное, в кресле на коленях у Амалии и думает, что я его бросила. Променяла на вот эту вот бычью гавкалку, от голоса которой у меня кишки к спине липнут... Пару минут ничего не происходит. Дождь так и хлещет. Папа стучит ещё раз ― кулаком. Монстр за дверью снова зовёт нас к себе на ужин в качестве ужина. Наконец, по ту сторону слышится торопливая возня и энергичный женский голос: ― Иду! Секундочку! Джабис, иди отсюда! Фу, что ты устроил, я же только полы протёрла! Иду! Погодите! Когда на пороге возникает очень полная женщина с круглым румяным лицом и собранными в гладкий пучок волосами, я начинаю надеяться на классику жанра. Классика жанра всегда предполагает ошибку. Пожалуйста, пусть это будет ошибка. За женщиной на полу сидит раскормленный до невероятных размеров английский бульдог, уставивший на нас с папой сплюснутую морду с выступающей нижней челюстью, гордо демонстрирующей наличие живописно-чудовищных клыков. Меня пробирает ужас. Голос вполне соответствовал внешности. Чрезмерно недружелюбный вид придаёт ему удивительное сходство со стоящей в дверях женщиной. На вид ей шестьдесят с лишним, она одета в простое домашнее платье, шерстяную жилетку и фартук. Воздержавшись от предполагаемого в таких случаях приветствия, она бесцеремонно тянет папу за плечо: ― Проходите, Грег, чего стоите под дождём? ― втащив папу в дом, она принимается за меня. ― Давай уже, иди сюда, ох, сколько ж грязи от тебя! ― Бросив взгляд на мои пожитки, она осуждающе фыркает. ― Разувайтесь, раздевайтесь, ванная слева, мойте руки и идите к столу. Папа ставит мои сумки на пол и втаскивает чемодан: ― Благодарю за приглашение, но я не намерен оставаться здесь надолго. Мне нужно поговорить с отцом. Возможно, вы в курсе. ― Не может он, ― сурово бросает женщина. ― Простите? ― Чего «простите» ― говорю, не может сейчас он с вами говорить. Занят. Идите на кухню. Медленно краснеющее папино лицо принимает каменное выражение: ― Простите, но я вас даже не знаю. ― Мисс Подд, экономка. ― Госпожа экономка, будьте добры, позовите моего отца. Я слишком долго ехал сюда, чтобы сидеть и ждать, пока он соизволит освободиться. Передайте, если он забыл, я привёз ему внучку, а если у него есть более важные дела, то я с радостью увезу её обратно. И вряд ли захочу привезти снова. ― Не надо здесь угрожать, Грегор, ― меня поражает, как эта непрошибаемая женщина умудряется смотреть на папу снисходительно. ― Сказала ― занят. Подождите. Внучку привёз, не королеву. Топайте, говорю, на кухню, мясо стынет. А впрочем, не хотите ― сидите голодными. Мне некогда с вами возиться. Заметив, как высоко взлетела папина бровь, когда он провожал взглядом уходящую мисс Подд, я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться в голос. Сбросив с плеча рюкзак, я роняю его на пол рядом со старым комодом. Была ни была. ― Это правда необходимо? ― двадцать седьмой раз. Папа оглядывает прихожую и видимый отсюда участок гостиной с настороженным сомнением. ― Посмотрим, ― угрожающе тихо говорит он, решительным шагом направившись в тёмный коридор, ведущий к предполагаемой столовой. Я остаюсь одна, наедине со средних размеров чудовищем, которое ни разу не моргнуло с тех пор, как я сюда вошла. Встречая нас, экономка не потрудилась включить свет в прихожей, и короткая тёмно-коричневая шерсть бульдога в плохо освещённой комнате напоминает пятна крови убитых им жертв. Холодный ужас липнет к телу, и я боюсь сделать шаг в сторону, поэтому стою без единой мысли в голове, пока из глубины дома не окликает строгий голос: ― Джабис, кушать! Бульдог подкидывается и с невероятной для его объёмов резвостью семенит в тёмный проход. Я наконец выдыхаю и позволяю себе оглядеться. Справа от меня стоит напольная вешалка, как в старых британских чёрно-белых фильмах, я вешаю на неё мокрую кепку и влажный после дождя анорак, заострив внимание на пыли, негустым полотном покрывающей почти все поверхности в комнате. Из прихожей ведут два пути: прямо ― к предполагаемой столовой и кухне, куда ушли папа, мисс Подд и страшное чудовище, и налево ― в тёмную гостиную. Поколебавшись, с медленно разгорающимся интересом я пытаюсь вглядеться в неосвещенные очертания мебели, прислушиваясь к звукам на кухне. Никто меня не зовёт. Шагнув вперёд, я неуверенно сворачиваю налево. Небольшая гостиная выглядит мрачной и заброшенной. В центре комнаты стоит старый кожаный диван с потёртостями, рядом ― два таких же кресла, разделённые друг от друга маленьким деревянным столиком. Окна зашторены, но мне удаётся различить в тёмном углу предмет, сильно напоминающий телевизор, что я принимаю за хороший знак. По крайней мере, хоть футбол здесь можно будет смотреть, иначе бы точно от тоски полезла на вот эти самые ободранные обои. Пол здесь, как и в прихожей ― из хорошего паркета, но состояние убитое, словно здесь живёт не дед, а десять дедов. Из гостиной ведёт ещё одна дверь, в другую комнату, откуда доносятся приглушённые голоса. Там кто-то с кем-то спорит, и это явно не мой отец, поэтому моё любопытство вполне объяснимо, я так считаю. По крайней мере, пытаюсь таким образом оправдать свою бестактность, осторожно подкрадываясь к двери. На худой конец, если меня застукают, всегда можно сделать вид, что я заблудилась или искала деда, чтобы поздороваться. Я останавливаюсь за диваном, замерев возле стены в киношно-шпионской позе, чтобы не шуметь. Дверь прикрыта неплотно, отсюда видно чью-то маячащую туда-сюда тень. ― Дело в другом, вы не предупредили, ― на удивление приятный мужской голос, хоть и явно не принадлежащий кому-то, кого можно было бы назвать дедом. Похоже, он зол. ― Это не тот род новостей, о которых можно умалчивать, мне казалось, вы это понимаете. ― Кажется, ты огорчён, Нейтан? ― а вот этот похож на деда. Шутливый, ленивый и очень спокойный. Странный акцент… ― Речь не об этом. Надо было предупредить. Эта ваша глупая сентиментальность ― она сейчас совершенно не к месту. Наверное, вы не смогли бы выбрать более неподходящее время для таких вещей, даже если бы очень сильно постарались. ― Ты отчитываешь меня, как ребёнка, Нейт. Мне даже как-то неловко. ― Потому что это поступок ребёнка. Престарелого ребёнка, которому нужно внимание. ― Не понимаю твоего недовольства. Это ведь ничего не меняет. ― Это многое меняет, мистер Лаундж. Долгая пауза. Тень прекращает метаться и замирает на месте. ― Севен в курсе? ― Пока нет, ― лениво отвечает дед. ― Надеюсь, ты не побежишь ему жаловаться? Тень фыркает. ― К тому же, сомневаюсь, чтобы Севену было до этого дело. Не думаю, чтобы он был против, как ты считаешь? Ответа не следует. Тень начинает двигаться снова, вперёд-назад, туда-обратно. ― А что насчёт Брюсселя? Вам нельзя медлить. ― Не беспокойся, Нейт. Он подождёт. ― Подождёт? ― Тень останавливается как вкопанная. ― Очень надеюсь, вы шутите, мистер Лаундж. ― Не шучу. ― Как долго? ― Не знаю, ― после недолгих раздумий отвечает дед. ― Сам понимаешь, в данный момент мне будет немного не до отъезда. ― В таком случае, можно было подождать с гостями… ― мужчина по имени Нейтан не успевает докончить возражение, как его профиль неожиданно появляется в поле моего зрения, а я не успеваю вовремя спрятаться. Он резко поворачивается в мою сторону, и на мгновение вспышка злости искажает его лицо. Удивительное лицо. Поэзия контраста: тонкая белая кожа и густые чёрные волосы, бледные губы и глубокие антрацитовые глаза. Недобрые, завораживающие… пугающие. Пытаясь хоть как-то спасти положение, я приветливо вскидываю ладонь: ― Привет, я пришла поздоро… Поэзия контраста свирепо захлопывает дверь у меня перед носом. Теперь спор за дверью продолжается чуть громче. Простояв пару секунд под впечатлением, я делаю новый вывод по зрелом размышлении: если ещё раз когда-нибудь сопоставлю этого человека с поэзией, то только с матерной. ― Чего так долго? ― нетерпеливо бурчит папа, когда я появляюсь на кухне, обойдя лежащего на пороге бульдога по самой длинной касательной. ― Он не кусается! ― раздражённо вскидывает глаза экономка. Вы уверены? Боюсь, когда бульдог заверял вас в этом, он слукавил… Ах, ну такой шалун! Плюхнувшись на стул рядом с папой, я подтягиваю к себе тарелку с хлебцами, за что сразу же получаю по рукам: ― Сначала обед, ― мисс Подд строго смотрит на меня. ― Не перебивай аппетит, сейчас положу тебе жаркое. ― О, спасибочки. ― Хоть не буду волноваться, что ты голодаешь в этом доме, ― одобрительно говорит папа, когда мисс Подд отворачивается к духовке с моей тарелкой в руках. Его лицо мрачнеет. ― Деда своего не нашла? ― Он с кем-то разговаривает, ― уклончиво отвечаю я, наливая себе в стакан вишнёвый сок. ― Будешь? ― Нет. Пойду с ним поговорю. ― Грегор! Куда вы встали?! Для кого я готовлю? Сядьте и не нервничайте ― никуда ваш отец не денется! Грегор! Да что ж такое?! Когда папа скрывается в коридоре вопреки или, вероятно, назло предупреждающим воплям экономки, я по доброте душевной решаю успокоить нервную женщину каким-нибудь пустячным диалогом, но душевная доброта порой так неожиданно встречает неадекватную агрессию, вот как сейчас, например. Мисс Подд злобно вскидывает на меня указательный палец, забирая право начать разговор: ― Смотри, девица, если будешь так же себя вести ― надолго в этом доме не останешься! Я обиженно складываю руки на груди: ― Я просто хотела… ― Твой дедушка, можно сказать, проявил героизм, чтобы приютить тебя здесь, хотя в этом не было никакой необходимости. Ему категорически не рекомендовано присутствие рядом чужих людей, но он упрямо гнёт, что ты не чужая, хотя твоё «родство» ― вещь очень сомнительная, поскольку ты и знать о нём никогда не знала! ― эта мадам не даёт мне и рта раскрыть. ― Так что запомни это и относись с благодарностью. Если я замечу, что ты ведёшь себя неподобающе, то сделаю всё, чтобы отдать тебя твоему отцу обратно. Начинайте. Я вам помогу. Меня подмывает поинтересоваться, откуда у экономки взялись подобные полномочия унижать и властвовать в этом доме, но боюсь, такое поведение будет расценено как неподобающее. А мне бы не хотелось вылететь из этого дома до того, как я хотя бы скажу деду «Привет!». Папа исчез, видимо, с концами. Мисс Подд подаёт мне мясо под аккомпанемент моих мрачных благодарностей и молча садится напротив. Очень хотелось бы прокомментировать, что Мисс-Я-Тут-Главная-Пчелиная-Матка ну вообще не умеет готовить, что мясо у неё выходит отвратительное, как недельный свиной навоз, да и само мясо напоминает разве что только цветом, но восхитительный аромат идеально приготовленной дичи убивает всякую обиду и душит гордость. Передо мной богиня специй и духовки, это надо признать. ― Вы очень вкусно… ― Ешь, не болтай! ― мисс Подд раздражённо вскакивает и наполняет мой опустевший стакан. Я стараюсь не думать, что подобная любезность вполне бы объяснялась наличием быстродействующего яда в кувшине с вишнёвым соком. ― Много уроков на лето задали? ― вдруг интересуется экономка. ― Да, но я уже всё сделала. ― Жаль. Нейтан, садись за стол, мясо стынет. Кусок попадает не в то горло. Проклятый сок, всё из-за него. Чёрная тень, непостижимым образом оказавшаяся у меня за спиной, обходит стол и садится рядом с экономкой, сомкнув пальцы рук на стакане с дымящимся чаем. ― Спасибо, мисс Подд. Я не голоден. ― Съешь хоть салат. Хочешь, сэндвичи сделаю? ― Нет, благодарю. ― Мой отец разговаривает с дедом? ― справившись с кашлем, выдавливаю я. Нейтан даже не удосуживается повернуть голову в мою сторону. Уперев взгляд в свой чёртов стакан, он обращается словно сам к себе: ― Даже не предупредил… ― сквозь зубы цедит он. ― Не злись, Нейт, ― мисс Подд наклоняет голову, бросив на меня косой взгляд. ― В конце концов, это его дом. Не стоит так сильно из-за этого нервничать. К тому же, кто знает, надолго ли это? Мясо сразу становится невкусным. Очевидно, они считают меня тугоухой идиоткой, это ясно как божий день. Скоты. Что я им сделала? Я не рвалась сюда, не хотела занимать ничьё место, я была настроена на дружбу, но со мной не здороваются, хлопают дверью у меня перед носом, обсуждают меня в моём присутствии, и никто здесь даже не удосуживается ответить мне по-человечески! Всё, взбесили меня. ― Нейтан, кажется, так? ― я смотрю на него в упор, отложив столовые приборы в сторону. ― Можно узнать, ты дедушкин внук? Вместо ответа Нейтан задирает глаза к потолку, ещё больше распаляя мою разгневанность: ― Тогда не удивляйся, почему он решил заменить тебя мной! Ты невыносим! ― Девица! Разве я не говорила с тобой насчёт поведения? ― Вы говорили МНЕ, а не СО МНОЙ, а это разные вещи! Спасибо за обед, а теперь позвольте, я пойду посмотрю, наконец, как выглядит мой геройский дед, чтоб запомнить и относиться с благодарностью. А то на вас двоих я уже насмотрелась до тошноты! Внезапные крики, доносящиеся из гостиной, шевелят волосы у меня на затылке. Папа. ― Сиди здесь! Не мешай! ― мисс Подд окрикивает меня, завидев, как я вскакиваю на ноги. Ага. Я вылетаю в прихожую аккурат в тот момент, когда мой отец вылетает из гостиной. Давно я не видела его таким злым и уже забыла, каким он может быть страшным в гневе. Каким был страшным, когда шёл по мосту рядом с Кором, а сзади кричала Изабела… Мои ноги становятся ватными. Этот его гнев и это его лицо вытаскивают со дна океана памяти давно запрятанные воспоминания, перестать бояться которые я не научилась до сих пор. Отец проносится к выходу, как торнадо, по пути схватив меня за локоть: ― Пошли, Алия! ― рявкает он. Он выдёргивает меня в густоту усилившегося ливня и тащит к машине. Холод бежит по жилам, когда ледяная вода луж обдаёт голые щиколотки. Парализованная ужасом, я слабо понимаю, что происходит, но мне нетрудно догадаться, что мой переезд в Ковентри оказался для отца чем-то вроде экзамена, который он не сдал. Оглянувшись на дом, я вдруг вижу человека, вышедшего на крыльцо. Со мной на мгновение происходит нечто странное. Странное ощущение. Я его на самом деле никогда не видела, но, встретив на улице, узнала бы сразу. Поняла бы, кто это. Увидела бы нечто неуловимо знакомое во взгляде, узнала бы, вспомнила. Родную душу. ― Пап. Пап, стой. Надо поговорить. ― Вещи твои я заберу, не переживай, ― он нетерпеливо кивает головой, открыв передо мной дверцу машины. Я снова оглядываюсь на дедушку. Он никуда не ушёл, но теперь голова его растерянно опущена. Дождь мешает мне разглядеть, чьи руки пытаются утащить его обратно в дом. Нет, так нельзя поступать, я должна что-то сделать. Устав от моей нерешительности, папа заталкивает меня в автомобиль и захлопывает дверцу. Обойдя машину, он садится рядом, включает обогрев и зажигание. ― Я ошибся, ― резко сообщает он, поглощённый собственным гневом. ― Это место тебе совершенно не подходит. Прости, что запутал тебя. Поедем домой. Сейчас заберу твои вещи, и больше сюда ни ногой. ― Пап, тебе надо остыть, ― осторожно предупреждаю я. ― Мы не должны вот так вот уезжать. Нужно хотя бы попрощаться по-человечески. ― Поверь, ему это не нужно! ― вдруг взрывается папа. ― Ему ничего от меня не нужно! Я продаю дом, чтобы… А он указывает мне на мои ошибки и смеет ещё заявлять, что я никудышный отец! Господи, кто бы говорил! Сумбур в его мыслях делает меня ещё более озадаченной. ― Он так и сказал: «Грег, ты никудышный отец»? ― Он сказал, что, в отличие от меня, с ним у тебя больше шансов вырасти… ― папин голос внезапно спотыкается о невидимый барьер. ― Вырасти какой? Он словно успокаивается на глазах. Частое дыхание сменяется спокойными глубокими вздохами. Что-то меняется в его взгляде: как будто помешательство уступило место трезвой осознанности. Папа задирает голову к потолку. ― Не искалеченной, ― спокойно заканчивает фразу он. Я сглатываю. Я слишком хорошо понимаю, что это значит. ― Ты хочешь остаться? ― спрашивает он уже другим голосом после долгой паузы. Голосом, предполагающим выбор. Я смотрю на дом. Странный дом, живущий странной жизнью и хранящий свои странные тайны, дом, в котором вырос мой отец. Дом, который он, вероятно, когда-то любил. Когда-то давно, когда на месте голых веток цвели кусты, на участке росла трава, в курятнике жила жизнь, пыль на вешалке протиралась каждый день заботливой женской рукой, а на окнах второго этажа не было решёток. Дом, в который я не хотела переезжать. И убейте меня, если я знаю, почему ответила «да».