Тролль, живущий за мостом

Внутри тёмной церкви прохладно и сухо. Минуя основную залу со скамейками, кафедрой и алтарём, мы с отцом Остином поворачиваем налево и ныряем в проход через неприметную арку в коридор, ведущий к часовне. Отец Остин ведёт меня по длинному переходу, на ходу зажигая светильники на стенах. Коридор оканчивается относительно просторной комнатой с каменным полом, камином и едой. Отсутствующие окна и голые оштукатуренные стены наводят на мысль, что помещение давно не используется, однако здесь вполне обжитая трапезная — большой деревянный стол со стульями, печка, куча открытых полок, на которых лежит еда, и три кресла, полукругом стоящие вокруг камина. Отец Остин включает тусклую лампу над столом и начинает возиться с камином. Не ожидая приглашения, я сажусь на стул рядом с медленно разгорающимся пламенем, вытянув ладони, и руки обжигает первая волна тепла. ― Так гораздо лучше, правда? ― спрашивает священник, поворачивая занимающиеся поленья кочергой. ― Спасибо. Мне всё ещё не по себе от того, что я потерялась и вместо дома нахожусь в церкви, от пустоты этого места и отсутствия других людей, но этот человек внушает доверие. Он просто тут живёт и помогает другим. Просто есть такие люди. Не надо думать о них плохо. Наверное. ― Ты не местная, правда? ― спрашивает священник, сидя на корточках перед камином. ― Раньше я тебя здесь не видел. ― Только сегодня переехала. ― Его дружелюбный голос располагает к беседе, и я позволяю себе довериться. В конце концов, будь он маньяком, начал бы с ножа за пазухой, а не со светских разговоров. ― Надолго? ― Увы, неизвестно. Возможно, завтра дед вышвырнет меня, и я вернусь в Уотфорд. А может быть, удастся поступить после школы в колледж, и тогда останусь в этой дыре на несколько лет… ― В горле судорожно сжимается тугой комок. Раньше я никогда не думала, что могу так надолго покинуть родной город, и теперь, когда этот сценарий осуществляется, на душе паршиво. Однако настороженная внимательность на лице священника заставляет меня вспомнить, что для него эта дыра вполне может оказаться родным городом. ― Простите, я не должна так говорить. Отец Остин поднимается, отходит куда-то в конец комнаты, скрывшись за приоткрытой дверью, вероятно, на кухню. Вскоре он возвращается, держа в руках миски с выпечкой и фруктами, ставит их на столик между старых замшевых кресел потёрто-красного цвета и жестом предлагает мне пересесть. Я так и поступаю. ― Ты скучаешь по дому, ― отец Остин добродушно приподнимает брови, усаживаясь в противоположное кресло. ― В этом нет ничего плохого. Никогда не был в Уотфорде, но думаю, там гораздо веселее, чем здесь. ― Боюсь, вы правы, ― я беру с тарелки песочное печенье. Священник слегка наклоняется вперёд, упирает локти в подлокотники кресла и сцепляет пальцы рук в замок: ― Зачем же ты переехала? Я кручу в руках печенье, уставившись на маленький неровный кружочек осыпающегося теста. Потому что идиотка, и сама не знаю чего хочу. ― Папа сказал, надо сменить обстановку и подтянуть учёбу. Он много сил потратил, чтобы я вытянула школьную программу, но ничего не помогает. Мне кажется, этот переезд тоже не поможет. Понимаете, я не очень-то умная. Он смеётся, с тихой снисходительностью глядя на меня. ― Ты немного строга к себе. Это не говорит о тебе плохо. ― Нет, вы ошибаетесь! Ну, ладно, ― видя, что он мне не верит, я пододвигаю кресло ближе и сажусь по-турецки, объясняя на пальцах: ― Вот, смотрите, большой палец ― это моя старшая сестра Ким: сдала экзамены на «отлично», работает адвокатом, счастлива замужем, живёт в Лондоне ― гордость семьи. Указательный палец― это брат Кор: учился хорошо, экзамены сдал на «отлично», работает пожарным, счастлив в браке, живёт в Скарборо ― гордость семьи. … Хм-м. А вот этот безымянный палец― это я. Полнейшая бездарная Безымянность. Учусь плохо, с людьми не лажу, непонятно чем занимаюсь, а теперь и живу непонятно где. Вряд ли папа был бы обо мне высокого мнения, узнав, что я умудрилась потеряться в первый же день. ― Я закидываю печенье в рот, довольная изящной простотой своей теории. Теперь он должен понять и посмеяться вместе со мной над моей глупостью. ― Теперь понимаете? И здесь я узнаю, что Отец Остин ― чрезвычайно внимательный человек. Он продолжает смотреть на меня, наклонив голову; улыбка исчезла с его лица, в тёмных глазах ― собранная сосредоточенность. ― Между указательным и безымянным пальцем есть ещё один, ― тихо замечает он. ― Что? ― я мотаю головой, чувствуя, как необоснованная тревога заставляет пульс подскакивать, а сердце ― стучать в разных местах. ― Средний. Ты начала с большого, потом указательный. Почему ты ― не средний? Потому что… Господи… Нет, он не может быть настолько наблюдательным! ― Есть кто-то ещё? Я сглатываю, уставившись на него во все глаза. Да. Да, есть. Ещё одна сестра. Изабела ― безумие, гордость и злость. Изабела ― это средний палец. ― Я тебя утомил. Ты, должно быть, устала, ― с новой, непонятной улыбкой замечает он в ответ на слишком затянувшееся молчание с моей стороны. ― Простите, ― я встряхиваю головой, ставя ноги на пол. Священник снова ненадолго пропадает на кухне, пока я борюсь с участившимся сердечным ритмом и паникой, разглядывая опилки на полу. Отец Остин возвращается, держа в руках две жестяные кружки, из которых поднимается дымок. ― Это лекарственный чай. Успокаивает. ― Я спокойна. Отец Остин ставит передо мной кружку: ― Всё равно выпей, ― настойчиво улыбается он. Сам усаживается в новое кресло, берёт со столика толстый блокнот и надевает очки. Каминный отсвет падает на него неровно, высвечивая лишь часть лица. В такой обстановке он кажется гораздо моложе, едва ли не моим ровесником. ― Где ты живёшь, Алия? ― спрашивает он, глядя на меня поверх очков. ― Где-то здесь, ― встретив вопрос на его лице, решаю уточнить. ― На самом деле, я не потрудилась узнать точный адрес. Я же говорила ― у меня проблемы с мозгами. ― И как ты собираешься найти дорогу домой? ― серьёзно спрашивает он. ― Буду… вспоминать. ― Так не годится. Ты не можешь блуждать полночи по городу, заглядывая в окна. Есть возможность связаться с твоей семьёй? ― Боюсь, мой телефон больше не работает. Он весь вымок. ― Отдай его мне. Отец Остин берёт мой мобильный, разбирает на детали, тщательно вытирает пледом и кладёт сушиться перед камином. ― Будем надеяться, он поблагодарит нас за заботу, ― священник улыбается мне уголком губ. Я улыбаюсь в ответ. Он долго смотрит на меня, внимательно вглядываясь, но больше ни о чём не спрашивает. После вопроса о родственниках он стал смотреть на меня по-другому. Хмыкнув чему-то в своих мыслях, он поднимается и усаживается обратно в кресло, черкая в блокноте какие-то цифры. ― С твоего позволения, я провожу тебя до дома, ― не отвлекаясь от письма, произносит он. ― Не следует молодой девушке ходить по улицам в такой час в одиночестве. ― Да что со мной случится? ― я равнодушно вздёргиваю плечами, но, заметив его строгий, устрашающий взгляд, вынуждена потупиться. ― Здесь… не место для одиноких прогулок, Алия, ― продолжает священник твёрдым голосом. ― Это не самый благополучный район пригорода, и в столь поздний час у тебя могут возникнуть серьёзные проблемы. ― В таком случае, я рада, что потерялась рядом с вами, ― я перебиваю едва начатую лекцию по безопасности, завершив тему карикатурной улыбкой от уха до уха. Отец Остин понимает намёк и молча кивает, развернув ладони, словно сдавшись: «Как тебе будет угодно». Он снова погружается в свою книгу, а я искоса наблюдаю за его проворными руками, но не могу разобрать ничего в мелком забористом почерке. Дрова в камине потрескивают и шуршат; ручка мерно царапает страницы, оставляя пометки; слева от меня под полом кто-то скребётся, пробегая: должно быть, мышь. Кажется, это место спит, вдали от реального мира и реального течения времени. Кажется, здесь несколько веков никого не было. Я допиваю чай в тишине. Здесь хорошо. Я чувствую себя, как крошка Люси в сказочном домике фавна, только мой фавн не собирается меня убивать. ― Должно быть, дождь закончился, ― отец Остин захлопывает книгу и поднимает на меня взгляд. Когда я выхожу из церкви, дождя больше нет; на улице свежо и холодно, мокрый асфальт зеркально поблескивает, воздух тяжёлый от застывшей влаги. Отец Остин появляется в дверном проёме, выглядывая вдаль: ― Думаю, зонт нам больше не понадобится. ― Он выходит на улицу, набрасывая на плечи пальто, возвращает мой телефон и поворачивается ко мне спиной, выключая освещение. Несколько безуспешных попыток вызвать на экране приветственную надпись убеждают меня в бессмысленности стараний вернуть телефон к жизни. ― Вот чёрт! ― огорчённо протягиваю я. Священник застывает, стоя ко мне спиной. ― Здесь нельзя произносить это слово. ― Простите! ― ну какая же я идиотина. ― Я… я не подумала. Телефон сломался, ― я показываю ему неработающий дисплей и тяжело вздыхаю. ― Мой брат прав, руки у меня растут из… извините, ― я замолкаю, встретив суровый взгляд. Мне явно следует поработать над самодисциплиной, чтобы научиться вовремя прикусывать свой болтливый язык! Отец Остин подталкивает меня в сторону ограды, едва касаясь пальцами моего плеча. Пройдя полпути, я удивлённо оборачиваюсь: ― Вы не закроете церковь? Пару секунд он задумчиво смотрит на меня, а затем вежливо улыбается: ― Нет. Это неискренняя вежливость, и без слов понятно. Я разозлила его. ― Теперь вы, наверное, меня ненавидите, ― обречённо вздыхаю я, когда мы покидаем территорию церкви. Отец Остин удивлённо смотрит на меня: ― Уверяю тебя, это не так. ― Я ведь, знаете, иногда страшно ругаюсь, ничего не могу с собой поделать, самой тошно. В его тёмных глазах вдруг загораются искорки, и он снова улыбается уголком губ: ― Это исповедь? ― Может быть. Вы ведь больше не кажетесь мне таким страшным. Он усмехается, глядя на дорогу. ― Я обычный человек, ― едва слышно протягивает он, потирая затылок. ― Обычный человек прошёл бы мимо глупой, промокшей до носков девчонки, ― рассуждаю я, когда мы выходим на более освещённую улицу. ― И уж точно не предложил бы ей согреться и найти дорогу домой. Мне не кажется, что вы обычный. Что-то в его лице меняется: на краткое мгновение черты лица становятся более острыми и глубокими ― хотя вполне возможно, это была всего лишь игра теней. Отец Остин вскидывает подбородок, меняя тему: ― Как зовут твоего дедушку? ― Рори. Случайно не знаете такого? ― Нет, ― он мотает головой. ― К сожалению, имя мне незнакомо. ― Неудивительно. Когда люди слышат фамилию Лаундж, они думают, будто мы используем псевдоним. Папа говорил, что изначально наши предки носили фамилию «Лаунчер», потом они переехали в какое-то графство со странными законами, где очень любят сочетание звуков «ДЖ» на конце слова, и решили полностью ассимилироваться с местными британскими аборигенами. Дурные какие, правда? Наверное, гены тупости у меня от них. Я чувствую, как мой спутник замедляет шаг: ― Рорард Лаундж ― твой дед? ― Ого. Вы, кажется, вспомнили. ― Нет, я услышал фамилию, ― отец Остин поворачивается и внимательно вглядывается в моё лицо, как будто поразительное сходство внучек и дедушек ― явление чрезвычайно частое. Я отмечаю, что мы полностью остановились. ― Наверное, он часто заходит в вашу церковь, ― делаю я кажущееся логичным предположение. ― Нет. Нет, туда никто не заходит, ― мистер Остин продолжает внимательно разглядывать меня, и это начинает нервировать. ― Никто не заходит? Но вы сказали, что церковь работающая. ― Я такого не говорил, ― священник наконец отстраняется, отступив на шаг. ― Я сказал, что она не заброшена. ― Но если туда никто не заходит… ― Алия, твой дом через три перекрёстка отсюда, ― отец Остин указывает мне рукой прямо. ― Вперёд, не сворачивая, после третьего перекрёстка направо и идёшь до конца, пока не увидишь ряд домов. Твой дом будет посередине. Зелёная калитка. Меня мгновенно дезориентирует смена его настроения и тона голоса, чёткие указания и очевидное намерение не провожать меня дальше. Ему что-то известно о моём деде, что-то странное и не очень хорошее, иначе не изменил бы своего решения. ― Вы не любите его, да? Он долго смотрит на меня, не меняясь в лице. ― Не знаю, какого ответа ты от меня ждёшь. ― Я хочу понять, почему вы передумали. Наверное, он сложный человек. Я сужу по отцу. Если у него такой же характер, то мне понятно, почему вы… ― Уже очень поздно, Алия, ― отец Остин холодно улыбается. ― Думаю, тебе пора домой. ― Хорошо, ― я поджимаю губы. ― Спасибо, что позаботились обо мне. Доброй ночи, отец Остин. ― Доброй ночи, Алия. Повернувшись, священник уходит, и когда последняя тень от его плаща растворяется в общей темноте неосвещённых улиц, я внезапно понимаю, что поведала свою жизнь человеку, о котором не знаю ровным счётом ничего. *** В этом не было ничего плохого, я так считаю. Весьма уютный вечер в довольно приятной компании. По крайней мере, гораздо более приятной, чем та, что встретила меня истерикой. — Почему ты позволяешь себе приходить так поздно? — резкий голос Нейтана колет меня с порога, едва я успеваю повесить куртку на крючок вешалки. Я вздрагиваю и оборачиваюсь, подслеповато щуря глаза после уличной полутьмы. — Что? — моё удивление настолько сильно, что я не успеваю как следует разозлиться. Нейтан в чёрных ночных штанах и майке умудряется нависать надо мной, держа при этом приличную дистанцию; руки скрещены, голова наклонена вперёд, лицо — что мрачная маска. — О, а мне надо было у тебя разрешения спрашивать? — спокойно интересуюсь я, хотя раздражение разливается по венам тонкими дрожащими ручейками. — Извини, не знала, что ты тут главный менеджер. Может, мне ещё предварительный график с тобой утвердить, когда мне можно выходить на улицу? — Твоё поведение неуместно. — О'кей, я вышла прогуляться по улицам, — я устало стягиваю влажные кроссовки. — Ну, чуток заблудилась. Я не виновата, что у вас тут в деревне нет ни одного толкового указателя. Потерялась немножко. Потом наткнулась на церковь. А потом этот священник... — Меня не волнует, что у тебя случилось, — отрезает Нейтан, мотнув головой. — И не волнует, где тебя носило. А теперь уясни, будь любезна — мне всё равно. В отличие от твоего деда, который заставил меня прочёсывать кварталы, а я от этого занятия, представь себе, не в особом восторге. Я нашёл бы множество куда более презанятных для себя дел вместо того, чтобы шататься по ночным улицам и искать, куда бы ты могла провалиться. Мне пришлось сказать твоему деду, что я тебя нашёл, иначе бы он не лёг спать. Предупреждаю, это был первый и последний раз, когда меня можно было вот так выдернуть из постели ради подобной глупости. Я здесь не для этого. Мне без разницы, где ты шатаешься по вечерам, но возвращаться ты будешь до десяти вечера. В противном случае — в следующий раз, когда ты действительно провалишься в какую-нибудь дыру, знай — я и пальцем не пошевелю. Внешне он спокоен, кажется лишь слегка раздражённым, но сильный гнев в его голосе выдаёт очень хорошее самообладание, с моим не сравнить. Я чувствую, как у меня начинают дрожать руки. Его наглость просто поразительна. Но ситуацию решают до сих пор неприятно влажные волосы и сырая одежда, и желание поскорее избавиться от этого противного ощущения гораздо сильнее, чем необходимость долго спорить с этим оскорблённым нарциссом. Я делаю очень усталое лицо: — Послушай, мне жаль, что тебя выдернули из постели, в которой ты, несомненно, занимался множеством презанятных для себя дел, — Нейтан каменеет, и мне почти смешно. — Я поговорю с дедом, чтобы он больше за меня так не волновался и не отвлекал тебя. Но если ещё раз наедешь на меня с порога — провалишься в какую-нибудь яму сам. Уясни, будь любезен. Доброй ночи. Поднимаясь по лестнице к себе в комнату, я почти не испытываю угрызений совести. Я первый день в этом доме, у меня, можно сказать, стресс, потеря ориентации, новые лица и новые места, и все такие нелюбезные, а этот отщепенец устраивает мне выволочку, едва я ноги за порог затаскиваю. Откуда мне было знать, что он щеголял по городу в своей пижаме, кляня мою родню? Да что он вообще о себе думает? В конце концов, он здесь сиделка, а не воспитатель. В комнату я не захожу — сразу в душ. Спустя минуту слышу, как в комнате слева негромко, но мстительно хлопнула дверь. Значит, Нейтан спит в соседней от меня спальне. Чудесно. Буду ставить будильник лицом к смежной стене. À la guerre comme à la guerre. "На войне — как на войне", как говорил мой физик мистер Эрдж, начиная урок. Приняв душ, заворачиваюсь в полотенце и топаю к себе. Переодеваюсь в пижаму с мишками-дебилами и спускаюсь вниз, чтобы украсть с кухни ещё кусочек "Пятнистого Дика". Спускаюсь с лестницы, расчёсывая мокрые волосы руками. На пороге кухни замечаю громогласно храпящего Монстра. Ядовитые слюни из его брылей прожигают пол кислотой, оставляя на кафеле прожжённые дыры, из которых поднимается дым... Не очень-то и хотелось. *** Я люблю просыпаться рано, когда мне не надо в школу или сдавать анализы натощак. Я люблю просыпаться рано по чистой случайности, когда кругом все ещё спят, а я проснулась без какой-либо причины. Птички поют, солнышко и всё такое. Чёрт возьми, у меня же каникулы! Но кое-кто в этом доме думает, что я обожаю просыпаться рано, когда меня будят. — Завтрак, девица! — мисс Подд вламывается в комнату и шумно раздвигает занавески, подставляя мои глаза под утренний световой прожектор. Я в ужасе накрываюсь подушкой. — Быстро! — мисс Подд отнимает у меня подушку, и мне остаётся только сесть на кровати, подслеповато морщась. — Все уже спустились и готовы сесть за стол, а ты даже не собралась. У твоего дедушки режим, и у Нейтана тоже дел хватает. Поторапливайся. Я со стоном плюхаюсь обратно на кровать, забыв про отсутствие подушки. Больно. — Ничего страшного, пускай завтракают без меня, я потом подойду, — я потираю голову, молясь, чтобы эта ужасная женщина оставила меня в покое. Мисс Подд, поливающая кактус на подоконнике водичкой из моей ночной чашки, возмущённо поворачивает голову: — Это не отель, дорогуша. Не успеешь спуститься к столу за десять минут — твой завтрак уйдёт беднякам у церкви. Я тоже спешу. Сегодня воскресенье. Закончив с угрозами, она выходит из комнаты и уносит чашку с собой. Я сползаю с постели на пол, подобно желе, оставленному на краю стола. Доброго утречка. Наскоро приведя себя в порядок в ванной комнате, я оглядываю себя в маленьком зеркале над раковиной и прихожу к выводу, что с такими волосами можно появиться только в приёмном покое психиатрического отделения в качестве давнишнего постояльца. На то, чтобы привести эти лохмы в нечто, радующее глаз, придётся провозиться с укладочными средствами около часа, но мисс Подд надумала лишить меня возможности быть красивой в этом доме. Мне не остаётся другого выбора, кроме как заставить их всех любить меня такой, какой матушка сделала. Они сами напросились. Гордая походка продержалась только до третьей ступени лестницы — на четвёртой моя нога самоуверенно пропускает ступеньку, и я лечу вниз бесформенным колобком примерно до середины лестницы, пока мне не удаётся схватиться за деревянные перила. От боли хочется выть; я хватаюсь за ушибленную лодыжку и сжимаю зубы до хруста. На шум приходит Нейтан. Зуб даю, по приказу деда, а не из внутреннего благородного побуждения помогать страждущим девушкам с переломанными лодыжками. Бросив на меня бесстрастный взгляд: «Господи, а что ещё от неё можно было ждать?», он задирает глаза и уходит в ту сторону, откуда пришёл. — О, не стоило так утруждаться!!! Я живая, спасибо, что любезно поинтересовался! Козёл. В жизни не видела более мерзкой сиделки. И пусть Агнесс мне потом только попробует что-то сказать! Кое-как заново собрав свои ноги, я спускаюсь с лестницы и ковыляю на кухню. Бульдог упоённо хомячит в своей миске, никак, человечину. Мисс Подд кружит над столом, подобно злобной фее-крёстной. Рори восседает во главе стола, не притронувшись к еде, зато уже с сигарой в зубах, а Работник Месяца ковыряет у себя в тарелке с манной кашей, очевидно, пытаясь найти там ответ на вопрос, почему ОНА не может ходить в школу в августе. ― А вот и Алия, ― Рори встречает меня дружелюбной улыбкой, отложив в сторону руку с сигарой. ― Надеюсь, ты не сильно ушиблась на лестнице? Нейт сказал, ты считала мух, ― дед хохочет. ― Скорее садись, мисс Подд приготовила замечательную запеканку! Я отодвигаю стул слева от дедушки и сажусь рядом с ним, прямо напротив Нейтана, намереваясь сверлить его желчью весь завтрак. Мисс Подд ставит передо мной тарелку с оладьями, запеканкой, кусочками банана и ягод, три соусницы со сладким топпингом, чашку чая с молоком, и я почти забываю, с какими мыслями садилась за этот стол. Она волшебная. Будь она хоть сто раз злобной феей-крёстной, я стану самой верной почитательницей её кулинарного таланта. Я вытираю слюни: ― Мисс Подд, это… ― Ешь! Хватит болтать! Экономка занимает своё место напротив деда, и тот наконец прикасается к столовым приборам. ― Ты здорово нас вчера напугала, Алия, ― сетует он, поглядывая на меня с укоризной. ― Я понимаю, ты просто гуляла по округе, но когда на часах было уже одиннадцать, а ты всё не приходила, я, признаться, собирался звонить Грегу, ― у меня кровь стынет в жилах от такого признания. ― Не хочется ставить ограничения, ведь ты только приехала, но на будущее давай условимся не ходить гулять так поздно. Я стреляю глазами в Нейтана, бубня себе под нос: ― Да, мне уже дали бесплатный совет. ― Хорошо, что есть Нейтан! Сразу побежал тебя искать, он ведь тоже очень за тебя переживал. Я отхлёбываю чай с шоколадным топпингом: ― Угу. Бедняженька. Нейтан делает вид, что они с манной кашей за столом одни. Дед попеременно поворачивает голову в его сторону и в мою, смотрит на нас и откидывается на стуле, затушив сигару. ― Алия, тебе ведь наверняка нужно зайти в новую школу перед началом занятий? Заполнить документы, забрать учебники? ― Да, я хотела заняться этим на неделе. ― Почему бы не сделать это сегодня? Что-то подсказывает мне, что погода сегодня выдастся отличной. ― Ну, наверное, ты прав. Можно и сегодня. ― Нейтан тебе поможет. ― Что? ― Ну, нет! ― Нейтан оживает, нервно дёрнув рукой, отчего его ложка летит на пол под неодобрительное ворчание мисс Подд. ― Нет, мистер Лаундж. У меня много дел. ― Во второй половине дня, ― напоминает Рори, наклонив голову. ― Сегодня воскресенье. ― Я помню, Нейт. ― У меня должен быть выходной. ― Ты просил перенести его на вторник. Сегодня мы собирались… ― Я не стану бегать за каждой прихотью этой девочки! ― я с удивлением наблюдаю, как самообладание Нейтана даёт трещину. ― У меня есть своя работа в этом доме, мистер Лаундж, и она никак не связана с ней. Есть чёткий список обязанностей ― в их число не входит беготня по району в первом часу ночи и таскание детских учебников. Я не грузчик, не курьер и не надсмотрщик! ― Что ты хочешь сказать, Нейтан? ― Рори хмурится ещё больше. ― Я не собираюсь быть няней для вашей внучки! Последняя фраза прозвучала, как точка невозврата. На несколько секунд за столом воцаряется странная тишина: даже мисс Подд перестаёт бурчать себе под нос. Я хмыкаю, забрасывая в рот малину, словно происходящее меня совсем не задевает. Я думаю, Нейтан хотел сказать, что он очень хочет, чтобы его уволили. Мисс Подд подталкивает меня рукой: ― Ешь. Я беру в руки вилку. Дед внимательно смотрит на Нейтана. ― Ты меня огорчаешь, Нейт, ― он мотает головой. ― Нет, ― Нейтан мотает головой, скрестив руки на груди и откинувшись на стуле. ― Это вы усложняете мне работу. О’кей, теперь я точно не пойму деда, если он не уволит его после такого. ― Тебя не устраивает, что моя внучка живёт в моём доме? ― Не устраивает, ― кивает Нейтан. ― Для вас это новость? ― Я полагал, ты сможешь разобраться с этим, как взрослый человек. ― Не говорите мне таких вещей, мистер Лаундж. Разбираться с проблемами, «как взрослый человек» ― это не про вас. ― Эй, да ты просто чёртов хам! ― вскидываюсь я, но дед только предупреждающе поднимает руку, не давая мне слова: ― Что именно тебя не устраивает? ― серьёзно спрашивает он. ― Она шумная, ― Нейтан смотрит ему прямо в глаза. ― Поставила сегодня будильник на шесть часов возле моей стены. Сама не проснулась, а я больше не смог спать. Елозит ногами по стене. Громко разговаривает по телефону. Постоянно чем-то гремит и что-то роняет в ванной. Не говоря уже о том, что у неё наблюдаются явные склонности к ночным брождениям по городу, а у меня нет желания играть в идиотские прятки, когда все нормальные люди спят. Рори, кажется, не обращает внимания на экспрессию. Он сцепляет пальцы, словно подводя итог: ― Иными словами, по одному-единственному дню ты понял, что не можешь спокойно работать, потому что Алия мешает тебе, живя в соседней комнате. ― Именно так. ― В таком случае, ты можешь взять сарай. ― Что? ― Что он может??? ― Забирай сарай, ― пожимает плечами дед. ― Я выделю тебе деньги на ремонт и мебель, подлатай его, сооруди себе комнату со всеми удобствами, кухню, если угодно, и живи там. У тебя будет отдельный ключ. С девяти часов вечера это будет полностью твой дом, ты волен уйти туда и делать что заблагорассудится. Никто не будет тебе мешать. Обещаю. Дед сдурел. У меня нет другого объяснения. Я просто помолчу. ― Вы предлагаете мне жить… в сарае? ― Сарай, гараж, дом, ― что хочешь, то из него и сделаешь, решай сам. Ты согласен? Он не согласен. Его бы вполне устроило, если бы в сарай переехала я. ― Хорошо, ― к моему удивлению соглашается он, и тут я окончательно признаю, что ничего не понимаю в этой жизни. ― А пока проводи Алию в школу и помоги ей с учебниками, Нейтан. Было бы очень неплохо. *** Дед, может, и сдурел, но погоду угадывает точно. День сегодня действительно выдался на редкость солнечный. После вчерашнего дождливого ужаса залитая светом улица чем-то даже напоминает мне родные уотфордские аллеи, по которым я шла домой из танцевальной школы. Разумеется, тогда рядом со мной не было высоченного угрюмого зануды, который портил бы настроение одним своим присутствием. Когда после завтрака я озвучила Нейтану адрес своей новой школы, тот выказал твёрдое желание отправиться туда на машине, чтобы разделаться с этим досадным недоразумением как можно раньше. Однако дед счёл этот вариант неподходящим, так как мне всё равно следовало бы показать пеший маршрут до школы, в которую я, хвала Небесам, буду добираться в одиночестве. Поэтому сиделке ничего другого не оставалось, кроме как вместо истерики закатить глаза. Я ловлю Нейтана в коридоре, когда он уже натягивает на ноги кроссовки. ― Мне нужно привести себя в порядок, ― я хватаю его за локоть и красноречиво встряхиваю волосами. ― Я не могу появиться в школе с такими лохмами. Меня засмеют ещё до начала занятий. Его левая бровь взлетает так высоко вверх, что скрывается за падающими ему на лоб волосами: ― Ты действительно думаешь, что я собираюсь ждать, пока ты нарядишься? ― гневная вибрация в его жилах чувствуется даже через плотную толстовку, когда он возится со шнурками. Он выпрямляется и сбрасывает мою ладонь. ― Мы выходим сейчас, и ни минутой позже. Собирайся. Не зли меня лучше. Я отступаю на шаг, поджав губы. Надеяться на понимание было бессмысленно. Еле отпросившись в свою комнату за документами, я быстро перебираю шмотки в до сих пор не разобранном чемодане, вытаскиваю со дна приличного вида джинсы и мятую белую футболку и переодеваюсь. Документы обнаружились в другой сумке, смятые ещё больше, словно прямиком из задницы носорога. Папа бы меня убил. Кидаю их в маленький жёлтый рюкзачок и бегу вниз. На лице Нейтана уже можно жарить омлет. Я могу видеть, каких усилий ему стоит удержаться от желчного комментария, пока он молча толкает входную дверь и выпускает меня на улицу. Мы вприпрыжку спускаемся с крыльца. ― Долго нам идти? ― спрашиваю я, натягивая рукава куртки. ― Если собираешься болтать ― да. Нейтан не утруждает себя вычислениями разницы в длине наших ног, поэтому его обычный скорый шаг приравнивается к моему полубегу. Если я отстаю, этот ходячий гоночный болид даже не оборачивается, и мне приходится срочно припускать за ним, прикрывая руками колющий бок. Из-за этой погони у меня не остаётся энергии и внимания на то, чтобы смотреть по сторонам, запоминая дорогу. После десяти минут такой прогулки мои ноги деревенеют от напряжения, на лице выступает пот, но мне приходится делать вид, что я не прилагаю к этому особых усилий. Не хочу лишний раз давать Нейтану причину демонстрировать собственное превосходство. Гордость пожила ещё три минутки. ― Так, всё, помедленней! ― я качаю головой, переходя на медленный шаг, и тяжело дышу. ― Сил моих больше нет! Нейтан! Можно узнать ― за тобой демоны гонятся? Нет? Тогда какого чёрта ты несёшься, как больной?! Фух… Аж дурно стало. Глотаю воздух. Мы застыли посреди редкой парковой рощицы. Деревья низко нависают, шелестя краснеющими листьями. Прохладный ветерок остужает горящую шею. Людей здесь практически нет, поэтому помощи ждать не от кого. Морщусь, растирая рукой ноющий бок. Селезёнка, поди, взбунтовалась. Нейтан нетерпеливо смотрит куда-то сторону: ― У нас нет на это времени, девочка. ― Пошёл ты! ― от резкого выдоха снова хватаюсь за бок. ― Я тебе не девочка! Хватит уже издеваться надо мной, тебе не надоело? Это выводит его из себя. Нейтан поворачивается и смотрит мне прямо в глаза. ― Я не намерен терпеть твоё ребяческое поведение. Для своих лет ты на редкость недоразвита. ― Сам ты недоразвитый, понял? А я остаюсь тут, ― я ковыляю к ближайшей скамейке и с облегчением сажусь, широко расставив ноги. Очевидно, мой протест ставит бедную сиделку в затруднительное положение. Он не отправится в школу без меня, но и не может вернуться к деду несолоно хлебавши. Интересно, что он будет делать? Пока что он просто стоит, уперев руки в бок, выставив ногу и уставившись в землю со скучающим видом. Нейтан застыл посреди жёлто-зелёной листвы парка, остро выделяясь на её фоне своим ростом, чёрной толстовкой и тёмными джинсами. Он всегда ходит так, будто каждый день рекламирует бизнес бюро ритуальных услуг? Странно, но чёрный ему идёт. Стройные ноги завораживают плавностью шага, когда он начинает медленно ходить по кругу. Глядя на него, я вдруг вспоминаю своего кота. Когда Нейтан не торопится, в его движениях проскальзывает изящная танцующая гибкость. ― Нам надо идти, ― почти безразлично произносит он, останавливаясь передо мной. Я поднимаю голову. Сегодня его глаза с оливково-чёрным отливом, как обсидиан в окантовке густых длинных ресниц, но взгляд опять недобрый. Не понимаю, почему ему обязательно надо быть грубым всё время. ― Я не просила тебя тащиться со мной, Нейтан. Ты можешь идти по своим делам. Я переведу дух и сама найду дорогу. ― Поверь, именно так я и поступил бы, с великим удовольствием, если бы вчера не узнал, как ты умеешь находить дорогу. Сегодня мне неохота снова выслушивать жалобы от твоего деда. ― Нейтан, будь добр, не капай на мозги. Он отходит на шаг, и впервые в его голосе проскальзывает что-то, похожее на нотку безысходности: ― Чего ты от меня хочешь? ― Чтобы ты шёл медленно. ― Я и так шёл медленно! ― Не обманывай меня! Я видела, ты умеешь ходить медленно, прогулочным шагом. Как вчера с собакой. На мгновение он даже замирает и в его взгляде мелькает нечто вроде смешливой заинтересованности, но когда мне кажется, что Нейтан вот-вот улыбнётся, он вскидывает голову, возвращаясь к уже привычной неприветливости: ― Хорошо. Я буду ходить с тобой, как с собакой. Вот паршивец. Из парка мы выходим к тротуарной тропе, расширяющейся по мере приближения к проезжей части. Вскоре слева от нас возникают невысокие четырёхэтажные домики жилого квартала, высвечиваются вывески гастрономов и бакалей, аптек, кафе и хозяйственных магазинов. Я как заворожённая останавливаюсь возле фургончика с мороженым, из которого дружелюбно машет рукой продавец в костюме кролика. Я прилипаю к стеклу витрины: ― Пожалуйста, Нейтан, одолжи мне три фунта на мороженое. Я верну, когда отыщу деньги в рюкзаке. ― Это ведь для малых деток, ― раздражённо цокает он. ― Знаешь, ты ханжа и ужасный человек, ― я качаю головой, отстёгивая свой переполненный всяким хламом рюкзак, и начинаю рыться в его бездонных недрах в поисках кошелька. Глубоко выдохнув, Нейтан достаёт бумажник из заднего кармана джинсов и протягивает деньги продавцу. ― Вот этот, с малиной и бананом! ― я радостно тычу пальцем в лоточки с разными наполнителями. ― О-о-о, моё сокровище! ― я бережно забираю готовый рожок у продавца, борясь с желанием проглотить этот ледяной шедевр за один присест. ― Нейтан, ― я почтительно кланяюсь, ― ты поступил как истинный джентльмен. Теперь я вижу, что тебе не чужды человеческие качества. ― Неожиданно вспомнив про пять фунтов, лежащие в кармане моих собственных джинсов, я достаю бумажку и протягиваю её Нейтану: ― Вот, спасибо, держи. ― Убери свои деньги, Бога ради. ― Тогда я тебе тоже куплю мороженое. Нейтан раздражённо смотрит в сторону. ― Я не люблю мороженое. ― Ты что, извращенец? ― Великий Боже… Давай как раньше ― молча и без остановок? Хорошо? ― набирающая силу сердитость в его голосе даёт понять, что вопросительная фраза отдавалась как приказ. День, определённо, становится лучше. Тронувшись дальше, я становлюсь чуть более внимательной к окружающему пространству, хотя врождённый топографический кретинизм тихо нашептывает, что запомнить такую долгую дорогу мне суждено не в этот раз. И не в следующие шесть, как минимум. По дороге мне хочется забросать Нейтана вопросами, на что похожа моя школа, насколько она старая, и на какой планете ходил в школу он сам, но его возобновившаяся угрюмость хорошенько дистанцирует мою любознательность. Вскоре за очередным поворотом вдалеке появляется небольшое трёхэтажное здание с тёмно-коричневой облицовкой и большими чёрными окнами. По взгляду на сосредоточенное лицо Нейтана соображаю, что мы пришли. Обогнув долгий высокий забор, мы заходим на территорию школьного двора, и я вижу здесь несколько гуляющих подростков, некоторые ― в сопровождении родителей и маленьких братьев и сестёр. Слева от главного входа в школу выглядывает спортивный корпус с небольшим футбольным стадионом, баскетбольной площадкой и трибунами. Кругом много цветов и деревьев, справа во дворе стоят новые качели и детская площадка. Я с облегчением выдыхаю. В разы уютнее, чем в моей старой школе. Нейтан останавливается возле двери главного корпуса. ― Иди, ― он кивает головой. ― Дальше я не пойду. Учти ― если опять застрянешь, ждать не буду. Победив желание задрать глаза, я поворачиваюсь и поднимаюсь по ступеням, но на пороге школьного крыльца внезапно начинаю чувствовать, как сводит мышцы ног. Чёрт. Рука уже лежит на хромированной вертикальной ручке. С ужасом вижу, что мои пальцы слегка дрожат. Потеют ладони. Стучит сердце. В горле ком. Чёрт. Я оборачиваюсь. ― Нейтан, ― я подхожу к нему, сцепив пальцы перед грудью. ― А ты не мог бы… Он вопросительно смотрит на меня, и мне становится совсем тревожно. Я роняю руки, тихо выдохнув: ― Пойди со мной, пожалуйста. Я очень нервничаю. На мгновение что-то меняется в его лице. На долю секунды в чёрных глазах застывает снисхождение ― но не насмешливое и злое, а что-то вроде мягкой благосклонности. И я благодарна ему за этот молчаливый кивок и отсутствие унизительных вопросов. Мы вместе заходим в школу. Будка охранника на входе пуста, где-то в коридоре уборщик халтурно елозит по полу тряпкой, пара официально одетых мужчин пересекает первый этаж. Поравнявшись с нами, один из них обращается к нам: ― Добрый день. Вам помочь? Я сглатываю. От волнения не могу выдавить ни слова. ― Мы за учебниками, ― как сквозь вату слышу голос Нейтана. ― И отнести документы секретарю. Новенькая. ― И добавляет, кивнув в мою сторону. ― Алия Лаундж. ― Какая прелесть, ― мужчина улыбается, протягивая мне руку. Я не сразу понимаю, что с ней делать. Тормоз, честное слово, до чего же стыдно… Поспешно пожимаю руку, чем, кажется, ещё больше забавляю рыжеволосого мужчину в серой рубашке. ― Меня зовут Томас Риттер, я преподаю литературу в старших классах. ― Охх-х-х… ― Полагаю, теперь мы с вами часто будем встречаться, Алия. Хотя в этом году мне урезали программу. Но вы не бойтесь, я добрый. Сам люблю лентяйничать на уроках. Он лучезарно улыбается. Мне кажется, я смотрю ему в рот. Но что поделать, с глубокого детства тянется моя слабость к рыжеволосым бездельникам и преподавателям литературы с именем Том. ― А это мистер Бревор, ― мистер Риттер представляет стоящего рядом с ним мужчину, весь вид которого выражает раздражённое недоумение от этого вынужденного знакомства. ― Он школьный биолог. Полезно познакомиться с преподавателями до начала занятий, не правда? Я глупо улыбаюсь в ответ. Нейтан, очевидно, не видит в этой заминке ничего полезного. ― На каком этаже секретариат? ― требовательно спрашивает он. ― Второй этаж, по коридору направо, ― дружелюбно отвечает мистер Риттер. ― Прошу, только не ошибитесь дверью ― сегодня у нас дежурит социальный работник, ему лучше на глаза не попадаться. Нейтан хватает меня за плечо, потянув за собой. ― Удачи вам, мисс Лаундж! ― выкрикивает мистер Риттер. ― Хорошего дня! ― Утырки, ― тихо бросает Нейтан, ведя меня по коридору. Вид у него донельзя сердитый. Я вдруг передумываю спрашивать у него, считает ли он, что мистер Риттер хороший преподаватель. Коридор перед секретариатом на удивление оживлённый, хотя до начала занятий ещё почти неделя и сегодня выходной. Подростки скучающе сидят в ожидании на креслах и ярких диванчиках, их родители копаются в сумках, пытаются заполнить заявление, положив бланки на подоконник. Посмотрев на них красноречиво уничтожающим взглядом, Нейтан подаёт голос: ― Если ты вдруг решила, что я горю желанием заниматься чем-то подобным… ― Я всё сделаю сама, не волнуйся. Просто постой тут. Оставив Нейтана в коридоре, я захожу в кабинет. Кипы бумаг повсюду, два секретаря бегают по длинной комнате, неся в руках печати, папки, листы, зажимы, отпечатанные листы, и им явно не до меня, но я попробую: ― Прошу прощения, я новенькая. Принесла документы. ― Давай сюда, ― одна из женщин забирает у меня смятые листы, бегло проглядывает их и смотрит на меня. ― Лаундж. Не было такой фамилии в заявителях. ― Я подавала заявление из другого города. Я жила в Уотфорде… ― Понятно, ― кивает женщина. ― Табель с собой? Справка? ― Да. ― Тогда иди в библиотеку на первом этаже, там тебе выдадут учебники и оформят пропуск. Вот тебе расписание занятий, приходи третьего сентября. ― И это всё? ― А ты ещё что-то хотела? ― Нет, спасибо. ― Всего хорошего. Я выхожу из кабинета под впечатлением. В моей старой школе мне потребовалось три часа на то, чтобы только забрать документы. Мне определённо нравится это место. ― Ты, случайно, не новенькая? Я поворачиваюсь на голос и вижу веснушчатую девушку со светлыми волосами, собранными в высокий хвост. Она протягивает мне руку, и на этот раз с реакцией у меня получше. ― Я Ана... Нервничаю жутко. Даже заставила маму притащиться сюда со мной, ― она кивает на высокую женщину, стоящую поодаль. ― Перевожусь из школы в Рединге. ― А я из Уотфорда, ― улыбаюсь я. ― Алия. ― Ой, а я знаю, это ведь там какая-то трагедия на мосту случилась, давным-давно, ― Ана мотает хвостом, а я чувствую, как деревенеют мои лицевые мышцы, наливаясь холодом. ― Ты, наверное, знаешь. ― Ох… ― Ты, должно быть, тоже нервничаешь. Я всё ещё не могу говорить, и Ана принимает это за подтверждение своей догадки. ― Ты с братом пришла? ― она указывает рукой куда-то за мою спину, и я не сразу понимаю, что она имеет в виду Нейтана. ― Красивый, ― шепчет она, слегка склонив ко мне голову. ― Нет, это… ― почему-то сейчас у меня нет желания объяснять моей новоиспечённой знакомой сложности своего положения в новой семье, и я решаю сменить тему. ― А почему ты переводишься? Теперь наступает её черёд молчать. Ана глубоко вздыхает и смотрит на свои ботинки. ― Ну… семейные обстоятельства… мы должны были... эх, так уж получилось. ― У меня тоже. ― Правда? ― она вскидывает голову, облегчённо выдохнув. ― Знаешь, я ужасно переживала, что не найду здесь ни одного дружелюбного человека и останусь без друзей. ― Ана смущённо улыбается. ― Я очень рада, что мы познакомились, Алия. ― Алия! ― окрик Нейтана. ― Я тоже. ― Алия! ― Извини, мне пора. ― Встретимся на занятиях! Удачи, Алия! ― Тебе тоже. Оставляю свою новую подругу и направляюсь к недовольному Нейтану. ― Ну, чего? Она сама ко мне подошла. Забрав учебники в библиотеке и оформив школьный пропуск, мы наконец выходим из школы. Нейтан тащит три пакета с книгами, как будто там внутри лёгкие бумажные платочки, а мой маленький рюкзак, набитый тремя учебниками, вот-вот переломает мне хребет. На обратной дороге через рощу Чёрная Тень снова ускоряет шаг, и, пялясь Нейтану в спину, я решаю нарушить заново воцарившееся молчание. ― Нейтан? ― Чего тебе? ― Хотела сказать «спасибо». ― Угу. Шагай быстрее. Мы и так задержались. Либо он намеренно не говорит «пожалуйста», либо просто не знает этого слова. Опять разговаривает сквозь зубы, глядя прямо перед собой. Попытаемся снова. ― В школе решили, что ты мой брат. ― Упаси Боже… ― Знаешь, кое-кто даже назвал тебя красивым. Гневное молчание. Я подтягиваю лямки рюкзака, нагоняю Нейтана и смотрю на него сбоку: ― Уверена, этот человек был слепой. ― Отстань от меня. ― Нейтан, а «сиделка» ― это от слова «седалище»? ― Замолчи. ― Ты всегда такая бука? ― Нет, пожалуйста. ― Что ― «пожалуйста»? ― Пожалуйста, без этого. Мы не будем вести диалоги. ― Но я всего лишь хочу… Он оборачивается, резко остановившись передо мной. От неожиданности я спотыкаюсь на ровном месте, едва не налетев на его ноги. Чёрные глаза горят потревоженным огнём. ― Мне безразлично, чего ты хочешь. Ты ― ребёнок, по стечению идиотских обстоятельств переехавший сюда учиться и жить. И поверь, никто тебя здесь не ждал. Не смей вмешиваться в мою жизнь и мешать мне работать. Ты стала жить здесь ― я смирился с этим. Но не думай, будто мы с тобой станем друзьями. Этого не будет. Я моргаю, уставившись в этот страшный взгляд, борясь со смятением и чувством глубокой несправедливой обиды. Какое-то мгновение я боюсь, что заплачу, но гнев побеждает оскорбление, я отворачиваюсь и ухожу вперёд. ― Вряд ли ты надолго задержишься на этом месте, когда дед узнает, как ты со мной разговариваешь, ― громко сообщаю я, задрав голову. ― Твой дед здесь ничего не решает, ― равнодушно бросает Нейтан мне в спину. Я оборачиваюсь: ― И кто тогда решает ― ты, что ли? ― Я не собираюсь обсуждать это с тобой. Это конец разговора, и мне больше не требуется внутренний навигатор Его Величества, чтобы отыскать дорогу к дому. На этот раз я иду быстрее его ― возможно, он устал из-за тяжести, либо злость придала мне ускорение ― я оставляю Нейтана позади. Но его слова не дают мне покоя. Почему он так уверен в своей безнаказанности? Разве мог дед заключить договор, где прописано, что он не может оставить Нейтана без работы? Почему прислуга в доме разговаривает с Рори свысока, а он ничего не предпринимает? Мне это не нравится. Мне не нравится это до такой степени, что я не хочу жить здесь всю оставшуюся неделю до школы. Мне нужно срочно повидать Кора.