Маленький принц и его припадочный Лис

      — Ты теперь треплешься о своём прошлом с каждой дворовой собакой?       Занзас не выглядел взбешённым, только его напряжённый и колючий голос говорил о том, что он не особо-то и был рад видеть меня в подобном месте и с подобной компанией.       — А кому мне ещё рассказывать? — нахмурилась я и уткнулась в окно.       — Раньше тебя не смущало расстояние, — справедливо заметил он. Вот только не говорить же мне ему, что за эти пару дней, что меня не было в городе, я пережила воистину страшные события в своей и без того безумной жизни. Такому вспыльчивому парню, как Занзас лучше вообще ничего лишнего не говорить, а то того и гляди без разбора перебьёт добрую половину народа.       Машина ревёт и выжимает из себя последних «лошадей», но скорость меня не пугает, а только наполняет мои вены адреналином.       — Я скучала, — спустя мгновение произношу я. В мои планы входило остудить его пыл, но к своему удивлению я отмечаю, что на самом деле так и было. Я действительно скучала. После того, что было, я ощущаю странную связь между нами и хоть нить и разорвана, но, кажется, будто тоненькие белёсые ниточки всё ещё связывают нас.       Или данную функцию выполняет мой стокгольмский синдром.       — Заткнись, ты же знаешь, я не терплю эти сопли, — недовольно фырчит парень, а спустя пару минут добавляет, — У меня в бардачке то сладкое дерьмо, что ты любишь. Я не ем сладости, ты знаешь, можешь забрать его себе.       Я открываю бардачок и едва успеваю поймать выпавший оттуда пистолет.       — С каких пор свинец можно назвать сладостью? — дрожащим голосом спрашиваю я, когда замечаю, что мой палец буквально в одном сантиметре от спусковой детали.       Этот придурок оглушительно хохочет и отбирает у меня огнестрельное оружие.       — Очень смешно, — я надула губы и обняла свои плечи руками, — Мне нужно домой, мои родные хватятся меня...       — Когда ты бежала трясти своей задницей с этими девками, тебя не смущало, что твоя родня спохватится, — рыкнул он.       — Занзас…       — Ты сказала, что скучала.       — Я... да.       — Тогда заткнись и наслаждайся моей компанией пока у меня хорошее настроение.       Хорошее настроение? У него? Я скользнула по его лицу взглядом и отметила, как напряжены его скулы и плотно сомкнуты губы. Порой у меня создаётся впечатление, что Занзас совершенно не может расслабиться. Точнее расслабиться на сто процентов, ну, вы понимаете.       — Что-то не похоже, что у тебя хорошее настроение, — хмыкнула я.       — Ты вроде как даже старше меня, а котелок варит хуже, чем у дошкольника. Я должен хохотать как ненормальный и плясать румбу? — глухо пробормотал он, сворачивая машину к пустому пляжу.       — Да, — я вдруг расхохоталась, представив Занзаса отплясывающего на танцполе с какой-то совершенно кривоногой барышней, которая то и дело будет наступать ему на туфли, а под конец он психанёт и пристрелит её.       — Чёрт с два! — усмехнулся он.       Автомобиль остановился возле спящего пляжа и я тут же сбросила порядком надоевшие туфли и окунула ступни в прохладный песок. Через пару часов он станет совсем холодным, а пока едва тёплые песчинки приятно касались кожи. В полном молчании мы прошли под старинными фонарями с железных столбов которых полукружьями свешивались желтые шарики, и я с радостью отметила, что тошнота и сильное головокружение прошли. Я просто была пьяная, но в настроении ещё выпить. Теплый ветерок сдувал с моих оголённых плеч белые песчинки, отчего по всему телу побежали приятные мурашки.       Только здесь, именно в этом месте, в десяти шагах от берега, в пяти километрах от резвящихся пьяных подростков, меня снова настигла мысль, от которой я старательно убегала. Мысль о смерти. А точнее о том, что будет после того, как старуха с косой снова придёт, чтобы забрать меня на тот свет. Сомневаюсь, что мне дадут ещё один шанс, чтобы насладиться этой жизнью. Не удивительно, что я думаю об этом здесь, стоя по колено в прозрачной воде, под блеском полной луны окруженная запахом моря и звуками природы. За последние пару дней я видела несколько по-настоящему красивых мест, вроде солнечного, фруктового сада, или огромного овощного рынка с толпой ярких, горластых торговцев и заводной местной музыкой, но депрессивное ощущение от мыслей о смерти посетило меня только сейчас.       Раньше мне казалось, что после смерти не бывает ничего, а если и бывает, то это мало похоже на тропический рай или пушистые облака, на которых удобно сидят и приветствуют тебя давно покойные родственники. Теперь я знаю, что смерть — это ад для всех, ведь после нее мы все еще имеем какое-то неосязаемое и невидимое обличие. Разве можно спокойно смотреть на свое мертвое тело и убитых горем близких, которых ты больше не обнимешь...? Ад.       Но поскольку я запретила себе думать о плохом, то стоит отбросить мысли о смерти в сторону и подумать о чем-то хорошем. Например, о бутылке виски, которую мне так любезно протягивал Занзас, стоящий на берегу.       — Ну? Рассказывай, — спокойно начал он.       — Не хочу. Ты будешь смеяться.       — Буду, — усмехнулся он.       — Тут дела амурные, а ты считаешь любовь бесполезным чувством, — пробормотала я и отчего-то смутилась, словно слово на букву Л было каким-то ужасно личным и интимным.       Он некоторое время напряжённым взглядом пялится на меня, а после, отводит взгляд.       — Хочешь знать моё мнение? После той задницы, что ты пережила тебе лучше вообще уйти в монашки, — он опрокинул бутылку с алкоголем и тот забавно хлюпая стекает по горлышку вниз.       — Занзас, — насупилась я.       — Они там тоже неплохо развлекаются, к слову.       — Откуда ты знаешь? — я тихонько смеюсь и думаю о том, что за такие слова нас бы точно отшлёпали монахи.       — В порно видел.       — В порно и с конями ебутся.       — Можешь и с конями. Ни один член в этом мире не будет толще твоих яиц, Алисс. Я к тому, что чтобы пережить подобное дерьмо и сохранить желание кого-либо любить нужно постараться, — он протягивает мне руку и я висну на ней как обезьяна, так как боюсь, что мои ноги облепит песок. Он без труда несёт меня к скамейкам у берега и усаживает на одну из них.       — Проблема в том, что я не чувствую этого. То есть, у меня такая проблема была и в прошлом мире. Мало что могло зажечь меня, и я так же быстро тухла, понимаешь? А сейчас я не могу даже загореться кем-то, это меня и убивает.       — Ты фригидная.       — Занзас!       — Однажды я прочту газету, в которой будет заметка, что какую-то девку сожрала свора её голодных кошек и о чудо, это будешь ты.       — Ты дурак!       — А ты – эмоциональный инвалид, — говорит он, и улыбка тухнет на моих губах, — И я такой же. Для таких как мы никого не любить – это норма.       Его большая рука проехалась по моей щеке и достаточно грубо заправила правую часть моих волос за ухо.       — Но ведь нужно выбрать кого-то. Ну, с кем ты будешь там... и в горе и в радости, понимаешь?       Он глухо смеётся, а его шершавая ладонь застывает на моей щеке.       — Кто тебе вбил это в голову? Сраный социум? Люди сбиваются в группы, создают свои якобы счастливые семьи, а после, калечат жизнь своим детям и самое смешное, что всё это считается нормой. Брак - устаревшее звено нашей системы, как и любовь. Так что радуйся, что ничего не чувствуешь, потому что рано или поздно тебе разбили бы сердце.       — Звучит как мнение труса. Бояться боли от расставания это не выход, — хмурюсь я.       — Серьезно? — он усмехается, — Тогда выбери кого-то. Первого кто придёт на ум и будь уверена, когда раскроется твоя безразличная натура - это причинит ему боль. Но ведь бояться боли - позиция труса, а ты с трусами не путаешься.       Я насупилась и шлёпнула его по плечу, словно маленькая обиженная девочка. Занзас достаёт пачку сигарет, и на его зажигалке я замечаю весьма яркую гравировку:       «Любовь сосет. Настоящая любовь глотает»       Слишком много разговоров про Л-чувство.       Оставшиеся дни я проводила с Розой, Саной, Ли и иногда с Равеной, когда она не была занята работой по дому. В основном мы торчали на пляже и болтали. Равена, будучи мулаткой, то и дело пускала шуточки вроде "ну что, вам не кажется, что я здорово загорела?" и продолжала расспрашивать у меня о жизни в Намимори. Роза и Ли взялись учить меня плести разные интересные косички. Сначала меня не очень интересовало это занятие, и я отмахивалась, заявляя, что не люблю делать прически. Роза смотрела на меня как на сумасшедшую и спрашивала, кто будет делать прически моей будущей дочери (я лишь закатывала глаза). В общем, со временем меня это занятие даже увлекло, потому что некоторые варианты косичек были очень сложными, и от этого более интересными. С Занзасом мы тогда проторчали на пляже до утра в полнейшем молчании. Он никогда не был болтливым, а у меня не было ни сил ни настроения трепаться, так как алкоголь так сильно ударил мне в голову, что я полночи проспала на тёплом плече, просыпаясь время от времени от страшного желания рассказать сюжет того или иного сна. Никто не узнал о моём тайном побеге, потому что как оказалось, все жители нашего дома в тот же вечер выдули несколько бочек вина тёти Марии и проспали до самого обеда. Занзас привёз меня к восьми утра и сказал, что он не знает когда мы увидимся снова. Он подарил мне на прощанье ту самую зажигалку… ну с «Любовь сосет. Настоящая любовь глотает» и сказал, чтобы я больше не лезла к нему с такими разговорами. И уехал.       Возвращение в старый, серый мир было довольно-таки напряженным. Я думала о том, как счастливы будут ребята, которые все эти дни не могли дозвониться до меня, потому что я уронила свой телефон в местном толчке, коим являлась будка с выгребной ямой. Рыться в говне с целью достать свой уже умирающий бардиольник показалось мне сомнительной идеей, и поэтому я на всё наплевала и только изредка дёргалась от мысли, что ребята без меня радостно запрыгнули в базуку десятилетия, и вполне возможно, в ближайшие пару дней наш мир перестанет существовать.       Я совершенно точно больная на голову.       Когда я прощалась с девчонками не обошлось без слёз и соплей. Они написали на листочке свои номера и обещали приехать ко мне на Рождество и закатить самую убойную вечеринку, что знавало Намимори. После их слов на душе сделалось тепло, и я получила хорошую мотивацию для того, чтобы надрать задницу тем остолопам из будущего.       Не переживать из-за встречи с привычным миром совсем, у меня не получалось. Чего уж там, мои конечности буквально тряслись от страха, как только в голове проигрывалась сцена нашей встречи с Савадой или с Кёей. Что мне делать? Чего нужно говорить? Сказать, что я безрукое пропитанное алкоголем существо, которое даже мобильный в руках держать не может? Они могут сослаться на то, что я могла позвонить с телефона любого человека в ближайших пару метрах от меня. Но я совершенно точно не знала наизусть номера телефонов никого из своих знакомых. Но это, конечно же, тоже не примут как аргумент. В общем, я решила действовать по мере появления проблем, но мне ничего и придумывать не пришлось, потому что у дома меня встретил тот, кого я ожидала увидеть меньше всего.       — Рано утром, у храма Намимори.       Реборн разместился на моём заборе и с слишком серьёзным для ребёнка взглядом пожирал моё лицо.       — Будь готова, мы за тобой зайдём.       Все приятные мысли и лёгкая усталость после поездки моментально испарились не оставив после себя ничего кроме какого-то животного страха, сомнения и вернувшегося вновь ощущения, что что-то в моей жизни резко изменится. Я не смогла избавиться от этой мысли до самого вечера и во время ужина меня очень сильно трясло. Мои родные заподозрили что-то неладное сразу же, как появился Реборн, но ничего по этому поводу не сказали.       Ночью я проснулась от какого-то ужасного запаха. Дом пах не так как обычно. Я не чокнутая и не сумасшедшая, но он и вправду пах по-иному. Чем-то старым и сырым.       Бабушка и Саша уже спали, значит, никто сразу не остановит меня и не потребует объяснений моего безумного поведения. Через минуту входная дверь и окна были распахнуты, а по гостиной и кухне гулял холодный ветер. Я вываливала из бабушкиного шкафа с чистящими средствами все, что могла там найти, и высыпала всего понемногу в ведро с водой. От густой пены веяло смесью разных ароматов, но это было лучше чем омерзительный запах дома.       Мои руки болели от того, с какой яростью я терла столешницы, стол, кафель, плиту, холодильник и даже стулья, но пока этот запах не пропадал, я не могла остановиться. Потом был пол, который я натирала то шваброй, то ползала по нему с пенной тряпкой, пытаясь вымыть и выветрить из него вонь. Не то чтобы в нашем доме грязно, совсем нет, ведь моя бабушка повернутая на чистоте.       Но этот старый запах..       Старые прихватки и полотенца, скатерть и искусственные цветы полетели в помойку, и мне даже было все равно, что бабушка скажет на это.       Мне казалось, что у меня компульсивное расстройство, потому что я не почувствовала себя нормально, пока не выдраила кухню, гостиную и свою комнату до блеска. Когда я закончила, на часах уже было около трёх или четырёх часов ночи. Мы договорились встретиться в шесть, и поэтому я с радостью завалилась поспать на пару часов, но так толком и не уснула. Я уверена, что бабушка и Саша проснулись от того шума, что я натворила, но никто из них не вмешался в мою безумную игру.       В полшестого я стояла посреди своей комнаты, совершенно разбитая и потерянная и даже холодный душ не помог мне унять засевшей глубоко внутри страх. Я взглянула на себя в зеркало, глубоко вздохнула и решила, наконец, взять себя в руки.       По крайней мере попытаться.       Утреннее волнение – это нормально. Так я думала.       Увидев бабушку в гостиной, я мгновенно забыла про всё вокруг. Боюсь, не смогу это вразумительно объяснить, но я никогда прежде не видела ее в неподвижности, с каким-то отсутствующим взглядом. Она сидела на складном алюминиевом стуле, лицом во двор. У нее в руке было блюдце, а на нем — ее любимая кофейная чашка. В то утро на краях чашки не было следов помады, потому что бабушка еще не успела навести красоту. Она смотрела куда-то в бесконечность. В тот миг она была даже не бабушкой, а каким-то отдельным от меня существом. Я уставилась на это отдельное существо, которое прежде мыслилось только как бабушка, и разглядела мягкую, матовую кожу — матовую не от пудры, мягкую не от крема. Глаза и брови образовывали единый контур.       Мир вокруг меня всколыхнулся и затрепетал, как палатка, сорванная ветром.       Мне вдруг показалось, что она знает, куда я иду.       — Уже уходишь? — спросила она безжизненным голосом.       — Да, — тихо прошептала я.       — Удачи, — она повернулась ко мне своим бледным лицом и попыталась улыбнуться.       Мне пришлось приложить усилия, чтобы не расплакаться прямо здесь и сейчас и только кивнуть ей.       — Увидимся, — моя улыбка вышла такой же натянутой, как и её.       — Надеюсь, — тихо сказала она, прежде чем дверь за мной захлопнулась.       Когда я оказалась на улице, то мне показалось, словно большой и прекрасный мир сжался до размера спичечного коробка в котором я оказалась заперта. Я часто и коротко дышала, мне не хватало воздуха, страх охватывал меня все больше. Это было кошмарное чувство, и только чьё-то прикосновение вывело меня из этого ужасного ступора.       — Привет, — Тсуна мягко улыбается, когда наши взгляды встречаются, и вся моя паника моментально испаряется.       — Привет, — натянуто улыбаюсь я.       — Я очень скучал, — говорит он, а я отвожу в сторону взгляд, потому что видеть столько обожания и любви в его глазах мне тяжело. Жить с мыслью, что ты не можешь ответить на чьи-то чувства – невыносимо.       Но я пообещала себя попытаться сделать шаг ему навстречу. Попробовать.       — Ламбо-сан тоже очень скучал! — хохочет малыш и обвивая мою руку, виснет на ней, как мартышка.       — И И-Пин, — смеётся девочка и на манер Ламбо прыгает мне на вторую руку.       — И Реборн! — усмехаясь, добавляю я, глядя на аркобалено расположившегося на макушке у Тсуны.       — Я не скучал по тебе, Дрея, — хмыкает он, но когда я шуточно начинаю дуть губы, добавляет, — Но я рад, что твои руки и ноги на месте.       Реборн улыбнулся, и пока эта улыбка расплывалась по физиономии, я не отводила глаз.       Она была искренней, не наигранной, как обычно и меня вдруг захлестнул прежний стыд за то, что я тогда нагло ворвалась в его воспоминания.       А он меня простил.       Потому, что человек, который держит на кого-то страшную обиду, так улыбаться не может.       — Пойдём? — Савада цепляет мою руку пальцами и нервно улыбается, видимо ожидая, что я его оттолкну. Но мои мысли были заняты совершенно иным и поэтому, я позволила ему и дальше слегка касаться моей ладони, потому что это заглушало засевший внутри меня страх.       Ребята собирались на площадке и пытались улыбаться друг другу, дабы показать свою решимость и способность сохранять боевой дух даже в такой ситуации. Мы прождали Хибари полчаса, но он так и не пришёл. Наверное, я выглядела слишком мрачно и портила настроение всем окружающим, раз Реборн меня первой пнул к базуке десятилетия. Я искренне не понимала, как такая узкая казалось бы труба может поглотить словно змея всё твоё тело и засосать тебя в пугающую неизвестность, но когда я очутилась посреди базы Мелоне, то сразу же наткнулась взглядом на Хибари Кёю, который стоял неподалёку от Шоичи.       — Вы здесь, Алисс-сан, значит, скоро прибудут остальные, — радостно улыбнулся Ирие.       — Они ждут Хибари, никто не знает, что он здесь, — кивнула я.       — Так или иначе, они скоро будут, думаю, Реборн-сан уже догадался обо всём, — задумчиво сказал Спаннер.       Я лишь неопределённо пожала плечами и взглянула на Кёю. Хибари каким-то мутным взглядом скользнул по мне, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на жалость.       Он думает, что меня изнасиловали. Наверняка считает, что я хожу с рваной дыркой между ног и оттого такая чокнутая. Я не говорила ребятам о моей реинкарнации, то есть вы представьте себе:       « На самом деле после этого кошмара я умерла и очнулась в этом маленьком теле, представляете?!».       Я бы такого не сказала. Никогда. А теперь этот парень считает, что я давно уже не девственна и даже распущена, ведь я лезла к нему в штаны, пусть и под действием наркотиков.       Кёя ничего не спросил. Ни почему я не брала трубку, ни где я была, не вляпалась ли я в какую-то очередную ситуацию. Он просто смотрел на меня с такой жалостью в глазах, что мне стало тошно. Я вдруг почувствовала себя плевком на лобовом стекле, бесполезным, грязным и мешающим водителю. Невероятный стыд за себя захлестнул меня, а за ним последовала злость, которая непроизвольно отразилась в моём взгляде в момент, когда я взглянула на Кёю, и мне показалось, что его даже передёрнуло. Он отвернулся и более не смотрел в мою сторону.       В помещении стояла жара, знойная, сухая. Кажется, что все упрятано под тончайшим стеклянным колпаком, и жара затрудняет движения; но во мне нет покоя. Как если бы мышь грызла мою душу так незаметно, что казалось бы почти нежным. Кусакабе переводил взгляд то на меня, то на Хибари, словно на наших лицах за эти десять минут, что нас не было в этом времени, что-то могло появиться. В конечном итоге послышались хлопки, оповещающие о том, что другие ребята устали ждать и отправились к нам.       А потом начали раздавать подарки. Под подарками я подразумеваю коробочки, что Десятый босс Вонголы из этого времени оставил всем своим хранителям. А после, на сцену вышел главный клоун этого мира – Бьякуран Джессо.       Когда я увидела его, мышь внутри меня начала кусаться больнее, но я не подала виду. Он тоже не удостоил меня своим вниманием, как это было раньше, а только продолжал запугивать остальных своими настоящими Погребальными Венками. После его фееричного выступления в нас поселилась паника, так как база Мелоне должна была пропасть в ослепляющем свете. Землетрясение свалило всех с ног, но кусочек, на котором находились мы – уцелел.       И это заставило всех вздохнуть спокойно.       Голос Занзаса вселил в меня уверенность и какой-то покой, пусть его слова и были направлены к Саваде, я словно чувствовала, что он со мной. Словно мы и не прощались вовсе, и он всегда был рядом.       Нам дали десять дней. До Чойса у нас всего десять дней. И я уверена, что они промчатся очень быстро.