Я боюсь

      Дожди у нас не редкость.       Иногда они идут даже зимой. Тонкий слой снега при этом превращается в грязную кашу, застывающую по утрам и вечерам в корку, которая режет обувь на раз. Мерзкая и отвратительная погода.       На самом деле я действительно не люблю, когда идет дождь. Не грозу, не ливень, не смесь с градом или снегом, а именно дождь — тусклый, заунывный, серый.       Вечный.       Такой бесконечный, что кажется, будто за окном мир начинает исчезать, словно по нему возят беличьей кисточкой, вытирая краски до серого листа скатывающейся бумаги. Дождь идет — и я ничего не могу с собой поделать. В такие дни идея показаться психологу кажется уже не такой ненормальной. Если Женька узнает — будет смеяться. Запрокинув голову, встряхивая высветленными прядками легких, мягких на ощупь, волос.       Он вообще часто смеется — сияет белыми зубами, крупными, ровными, с тонкой щелкой между верхними резцами. Ее он ненавидит так же ревностно, как я ненавижу дождь. У нас с ним полное согласие в этих вопросах, и, если вдруг случится, то к психологу мы пойдем вместе.       Слишком общительный, я в его возрасте не был таким. Сейчас бы меня назвали занудой, ботаном-очкариком или еще похуже. Но, если честно, за прошедшие годы я ничуть не изменился — все такой же зануда и по прежнему ношу очки. Студенты относятся ко мне ровно, не ненавидя, но и не любя, и я им за это благодарен — Женьки мне хватает за глаза.       Этот солнечный парень знает про меня все, чего даже я сам не знаю. Вытаскивает на свет божий такие черты, что я сам даже с фонарем бы не нашел.       А еще он прекрасно знает, как сильно я не люблю дождь.       В приоткрытую на кафедру истории дверь слышны звуки голосов — часовой обеденный перерыв выгоняет всех из здания универа по своим делам. И, как ни странно, сегодня я остался абсолютно один. Пустой кабинет, заставленный цветами, картами, пособиями и шкафами с литературой. На столах дремлют громоздкие моноблоки, перемигиваются огоньками принтеры, едва слышно шепчет термопот, подогревая воду.       Я стою у окна и разглядываю двор внизу — наше окно как раз в просвете между двумя здоровенными кленами, и мне все прекрасно видно. Чьи-то шаги останавливаются у двери и я поворачиваю голову, даже не удивляясь.       Войдя внутрь, Женька щелкает язычком замка, запирая дверь, и теперь снаружи ее не откроешь. Бросает на мой стол сумку, встает рядом и смотрит вниз, сдвинув светлые брови.       — На улицу даже выходить не хочется, — говорит, не глядя на меня. Рисует пальцем на стекле невидимые картинки, а я напрягаюсь — никогда не знаю, что он там царапает. Хочется подышать и посмотреть, но не двигаюсь. Я ему доверяю.       — Не выходи, — нарушаю молчание.       — А ты сегодня во сколько освобождаешься? — юркий язык облизывает яркие губы, и мое сердце начинает стучать быстрее. Сейчас он выглядит моложе своих двадцати, и мне становится стыдно.       — В четыре, — отвечаю хрипло.       Я не люблю дождь не потому, что он мерзкий, а потому, что в такие моменты мне в голову лезет всякая ерунда. Я боюсь. Боюсь, что разница в двадцать лет между нами в любой момент может все разрушить. Боюсь, что слишком стар для него, ведь я гожусь ему больше в отцы, чем в любовники, боюсь, что…       — Опять думаешь всякую фигню? — шепот над ухом заставляет вздрогнуть.       Горячие руки обхватывают меня за шею, жаркое дыхание обжигает кожу. Он толкает меня головой, словно кот, трется об мои плечи, нюхает мои волосы, прикусывает мочку уха и тут же касается ее языком. Сердце стучит, заглушая глупые мысли, и он словно это знает. Улыбается, облизывая налившиеся потемневшие губы, придвигается вплотную, протискивая бедро между моих ног, толкает в грудь, заставляя сесть на стол кого-то из преподавателей.       — Жень…       — Тссс… — горячий палец прикрывает мне рот.       Мы делаем это уже не в первый раз, и каждый раз я боюсь, что кто-то вернется, что нас поймают, и от этого все чувства обостряются в разы.       Женька улыбается, словно зная то, что не знаю я. Молодость категорична и не терпит отказов. И я не сопротивляюсь. Делаю то, что он хочет, быстро, выучив каждое движение до автоматизма — развернуть, сдернуть до колен джинсы вместе с бельем, наклонить, вцепившись в густые волосы рукой, запрокинуть тяжелую голову назад, так, чтобы видеть закрытые глаза и дрожащие губы.       Вонзиться в податливое, горячее нутро, ловя взглядом движение дрогнувших ресниц. Придержать под грудь, не давая упасть, хоть сам держишься на ногах из последних сил. Прикрыть торопливо ладонью рот, глуша громкие стоны, горячей влагой обжигающие пальцы.       Оправиться, стирая влажной салфеткой следы преступления, видеть красные пятна на его довольной мордахе и понимать, что даже последний идиот догадается, чем мы тут занимались.       — Я заканчиваю в два, но я тебя подожду, хорошо? — Женька снова тянется ко мне, и я поглаживаю его спину, мокрую, с прилипшей к коже футболкой. Влажные прядки волос на шее торчать колючками — приглаживаю и их, зная, что они все равно будут топорщиться.       — Хорошо, — обтираю его шею последней салфеткой.       — Больше не боишься? — серые глаза заглядывают мне в лицо, и я согласно киваю.       — Не боюсь.