Я боюсь

      — Дмитрий Олегович, вас в деканат зайти просят, — заинтересованный взгляд секретарши Светочки прожигает во мне дыру.       Типичная секретарша, разлива давно закончившихся времен. Старше меня на три года, двое детей — мальчишки-близнецы семнадцати лет и младшая дочка-подросток. Светлые кудряшки, в которых незаметна седина, морщинистым бантиком бледный рот. Носогубные складки выдают возраст и непростую жизнь разведенки-алиментщицы. Преподаватели кафедры ее жалеют, «забывают» про занятые до зарплаты деньги, хотя получает она достаточно. Одаривают «ненужной» одеждой или обувью, из которых выросли дети, отрезая этикетки и не обращая внимания на специфический запах ни разу не надетой вещи. Помогают, чем могут, стараясь не вспоминать ни о слишком настойчивом, любопытном характере, ни о любви к историям, выдуманным и настоящим.       О своей ориентации я никогда особо не распространялся, но и скрывать ее не скрывал. До сих пор не понимаю, кому какое дело — с кем я сплю? Пусть каждый сначала посмотрит на себя. Не считаю себя идеальным, я обычный человек и у меня тоже есть скелеты в шкафу. Но перебирать чужое белье — это мерзко и противно.       В каждой фразе Светочки — Светланы Васильевны — до сих пор сквозит неприкрытое любопытство. Как так, взрослый мужчина, преподаватель, бла-бла-бла, и заинтересован в студенте больше, чем положено правилами приличия. Иногда мне хочется с силой хлопнуть дверью, так, чтобы прищемить ее нос и отучить пихать его, куда не следует. Если бы она знала, что мы периодически вытворяем с Женькой на ее столе… Только такие моменты примиряют меня с ее существованием.       По дороге в деканат наталкиваюсь на Женькину группу — молодежь топает на очередную пару. Со мной здороваются, вразнобой, но вежливо. Я понятия не имею, знают ли они о наших отношениях, но пока никто не жаловался. Меня спрашивают о лекции и я останавливаюсь, коротко объясняю непонятный вопрос. Вижу, как во взгляде вспыхивает искра понимания, и признаю, что все же не зря тут работаю.       Женька тоже останавливается — задранный вверх подбородок, сжатые кулаки в карманах уже поднадоевших драных джинсов, привезенных Марком. Падающая на лоб светлая прядь сдувается ловким движением губ. Болтающий с девушкой Влад замечает меня и краснеет, торопливо отводя взгляд. Глупый. Как будто я страшный серый волк. А вот Женька смотрит открыто, нижняя губа прижата верхними резцами и потемнела от прилившей крови. На виске пульсирует голубая жилка, а я понимаю, что до конца рабочего дня еще чертова уйма времени.       — Здрасте, — кивает он, словно не его руки этим утром я с трудом отрывал от себя, одновременно пытаясь впихнуть ногу в штанину костюма.       Кончик языка облизывает губы, легкая улыбка неуловимо меняет лицо — нагловатая маска самоуверенности слетает, на мгновения обнажая истинность. Почти незаметно подавшееся вперед тело, дернувшиеся плечи с широкими лямками рюкзака, короткий выдох сквозь приоткрытые губы. Я чувствую его даже отсюда, за три человека, его запах и его тепло. Я как магнитная стрелка, повернутая на север, чутко реагирую на каждое его движение.       Группа уходит, и Женька специально задерживается, чтобы пройти последним. Словно случайно наталкиваясь на меня плечом. Но я еще глупее него, потому, не стесняясь, успеваю тронуть ладонью его голову, касаясь пальцами затылка и стекающего по шее завитка отросших волос. Мне плевать, что нас кто-то может увидеть, я всегда могу отговориться — поправил воротник или еще подобной ерундой. Но после этого прикосновения становится легче.       — У меня под джинсами ничего нет, — слышу тихий шепот и останавливаюсь, разглядывая качнувшиеся узкие бедра.       Понимание услышанного приходит после, когда Женькина группа почти в полном составе скрылась за поворотом коридора, а он сам обернулся напоследок.       «У меня под джинсами ничего нет»       Только золотистые мягкие волоски на бедрах и их легкий пушок на круглых ягодицах. Выбеленная ткань джинсов обтягивает его, словно вторая кожа, а я вдруг представляю, как плотные швы давят, оставляя розовые полоски. И мне хочется немедленно их снять, погладить натертое теплое тело. Вызванное Женькиными словами возбуждение ошпаривает горячей волной, сердце колотится в горле и ушах, отбивает тяжелыми молотками в виски. Над верхней губой выступает пот, я чувствую его на контрасте прохладные капли.       Вот же засранец!       — Дмитрий Олегович? — забытая Светочка внезапно заглядывает мне в лицо, цепко осматривая каждую черту. И совсем не нужно, чтобы ее внимательный взгляд опускался ниже. Спасает только привычка носить рубашку навыпуск — сейчас она как нельзя кстати, прикрывая красноречиво оттопырившиеся брюки. — Вам плохо?       — Нет, мне замечательно, — хриплю в ответ и торопливо обхожу ее, оставляя в полном недоумении.       В туалете пусто, и я закрываюсь в одной из кабинок, сдергивая брюки. Звонок на пары радует, с облегчением опираюсь на стену, привычно сдвигая пальцы. Правда, все же приходится зажимать рот свободной рукой. Подобного со мной не было еще с университетских времен, когда постоянный стояк был извечной проблемой.       Мне смешно и стыдно одновременно, и хотя я уверен, что в туалет никто не заглянет, стараюсь не стонать слишком громко. Перед закрытыми глазами Женькино тело, соблазнительно изогнутое и доверчиво открытое — только для меня.       Я справлюсь, как справлялся не раз, но вечером придется с ним поговорить на эту тему.