До второго пришествия

Когда ее будит звук дверного звонка, Хезер только морщится, пальцами разминая затекшую поясницу, — спать в кресле вообще вредно для здоровья, — а на настойчиво-назойливый звук даже не реагирует. Она никого не ждет. Она уже давно никого не ждет. Раньше, во времена мобильных телефонов, предупредить о своем визите можно было только звонком, но, к счастью, телефон всегда можно было выключить. Со смарт-браслетом такая херня не прокатит. Отключить его можно только в том случае, если ты сдохнешь. Или предпочтешь сдохнуть для мира. Хезер вспоминает про рабские браслеты, которые снимали лишь с мертвого тела гладиатора, про клейма-татуировки в Биркенау, про порядковые номера на ровных рядах могильных камней, как в кинотеатре. Когда все это только началось, большинство людей радовалось тому, как прогресс облегчает им жизнь. Удостоверение личности, водительские права, пластиковая карточка с зарплатой, календарь овуляции, будильник, мобильный телефон. Все это тебе уже не нужно, когда у тебя есть одна единственная карта-удостоверение, связанная с браслетом, который просто невозможно потерять. Старики и религиозные фанатики что-то кричали про тотальный контроль, ФСБ, КГБ, шестнадцатый и семнадцатый стихи тринадцатой главы откровения Иоанна Богослова и прочее дерьмо, но их потуги вызывали у большинства лишь смех. Но теперь, почему-то, никому не смешно. Дверной звонок разрывается режущей трелью. Наверное, это должно было выглядеть как птичья песня. Или как полузабытая мелодия детской колыбельной. Но он давит на уши, словно сирена воздушной атаки. Хезер сжимает виски прохладными ладонями, кривя потрескавшиеся губы в страдальческом оскале человека, которого все настолько замучило, что и останется только одно — распахнуть оконные створки и сделать шаг вниз, лететь навстречу оживленным улицам Нью-Йорка, как в клипе Linkin Park, но не позволяют заблокированные решетки безопасности. Умный дом слишком умен. Наверное, даже умнее самой Хезер. Она хочет кричать: «Идите на хуй, я никого не звала». Она хочет закрыть уши руками и свернуться в кресле в маленький кошачий клубок. Она хочет просто потерять слух. Но вместо этого запрокидывает голову назад, опираясь шеей на жесткий подголовник. — Лора, кого там принесло? — Я заказала тебе еды, Хезер, — хрипловатый низкий голос Лоры такой родной, что хочется заплакать. Еще больше хочется заплакать от того, что теперь этот голос доносится только из динамиков, вмонтированных в стены по всей квартире. Умный дом очень умен, настолько, что позволил приставить к ней голографического надсмотрщика, почему-то называющегося медицинской программой для реабилитации людей с проблемами психики. — Я не хочу есть. — Твой организм так не считает. Данные четко сообщают о том… — Боже, заткнись. Голос программы замолкает, на прощание возмущенно булькнув. Почти как Лора, когда Хезер в шутку облизывала ее роскошный нос, стоило ей сказать какую-нибудь глупость. Курьер с коробкой в руках смотрит заискивающе, когда она протягивает вперед левую руку, прикасаясь к считывающему устройству браслетом. Раньше они были готовы удавиться за чаевые, теперь — за общественный статус. Хезер проводит рукой по воздуху, активируя команду для умных линз, которые уже почти не ощущаются в глазах. А раньше она не могла носить дольше пары часов даже очки, от них постоянно болела голова. Слишком много информации. Количество лайков у собеседника стало внезапно важнее, чем то, есть ли у него СПИД. Впрочем, про СПИД ты, скорее всего, тоже узнаешь. Из комментариев. Курьер светлеет лицом, получив желанную оценку, благодарит ее, исчезая на лестничном пролете. Хезер совершенно не нужна его благодарность. Ей и еда-то не очень нужна, но сопротивляться приказам медицинской программы себе дороже. В коробке оказывается пластиковая тарелка с овсяной кашей с фруктами. Хезер тошнит от одного запаха. — Что за дерьмо ты заказала, Лора? — Это полезно. Голос Лоры, который говорит о пользе. Господи-боже… — Это что, кто-то спустил? — у Лоры непередаваемое выражение лица, когда она смотрит на остывающую в тарелках овсяную кашу. — Это полезно, — Хезер пожимает плечами. — Киска, я все понимаю, но жрать это не буду. Закажи лучше гамбургеров. — Закажи лучше гамбургеров, — произносит она, выбрасывая контейнер в утилизатор. — Хезер, тебе нужно думать о себе. — Закрой рот. Чертова подделка. Лора замолкает, оставляя ее в одиночестве. — Я заказала салат из свежих овощей и тосты, — произносит она, наконец-то, спустя какое-то время. — Спасибо, Ло. Компромисс — это лучше чем ничего.

***

— Лора, поговори со мной, — Хезер сидит на полу, подтянув колени к груди и покачиваясь из стороны в сторону. Она чувствует, что задыхается тут, в тесноте своей опустевшей квартиры, но и не думает о том, что можно выйти наружу. Подышать свежим воздухом. Прогуляться. Проветрить мозги. Посмотреть на сотни человеческих лиц с количеством лайков и длинными списками комментариев. Раньше ты был Майкл Краулер, а теперь мистер «маленький член». Хезер в рот ебала такую социальность. — Я всего лишь программа, Хезер, — голографическая Лора задумчиво жует нижнюю губу с неизменным оскалом острого пирсинга, — и снова прошу тебя сменить графические и голосовые параметры. Этот образ угнетающе воздействует на твою психику. Хезер швыряет в голограмму тапком. Очень удобно — можно не целиться особо. Ей все равно не будет больно, любой предмет пройдет насквозь. Ее больше нельзя обнять. Больше нельзя почувствовать вкуса губ. Только бездумно пялиться на любимый образ, пожирая себя и прожигая свои нервы. Наверное, Лора права, и ей нужно поменять настройки. Но она так не хочет снова оставаться одна.

***

— Все это гребаное дерьмо, — говорит Хелена, закинув ноги на подлокотник кресла и отпивая вина из бокала. — Парень с моей работы заявил, что ему надоело жить под постоянным контролем, выбросил свой браслет и теперь не может даже попасть домой. Живет на улице, с работы его выставили, ворует объедки и бегает от полиции. Разве это жизнь, Хезер? Я не вижу ничего плохого в смарте. Преступность упала, люди стали жить лучше. Что им всем еще надо, а? Хезер пьяно кивает, не особо вслушиваясь в то, что Хелена там несет. Ей на самом деле наплевать на этого парня, решившего пойти против системы, а в итоге оказавшегося с голой задницей, на преступность и даже на Хелену. В голове пьяной мыслью бьется осознание того, что люди найдут плюс в любом случае. И если их заставят в обязательном порядке раз в день запихивать себе в задницу орех, они назовут это профилактикой геморроя. Хелена вызывает такси прямо со своего браслета, Хелена обнимает ее на прощание, мазнув губами по скуле. Просит не загоняться так. Просит чаще приезжать или хотя бы приглашать ее в гости. Говорит о том, что после смерти Лоры она стала сама не своя. Хезер кивает. Хезер обещает. Хезер закрывает за подругой двери и неверной походкой идет к окну. Замок на решетках лязгает со звуком захлопнувшегося капкана. — Я хотела подышать воздухом, — огрызается она. — Ты ведь понимаешь, что не можешь солгать мне, — голос Лоры мягкий, словно она разговаривает с ребенком или с сумасшедшим. На самом деле, так оно и есть. Хезер капризный сумасшедший ребенок, который просто хочет, чтобы кто-то подул на разбитую коленку. — Показатели твоего организма не позволят тебе. — Да, Лора. — Ложись спать, Хезер.

***

Хезер бездумно смотрит на то, как по аквариуму нарезает круги голографическая золотая рыбка. Тридцать баксов, камушек на дне, и вот она уже никогда не умрет из-за того, что кто-то забыл ее покормить. Голографическая золотая рыбка. Голографическая возлюбленная. Голографическая жизнь. Только она сама по-прежнему слишком теплая для всего этого. — Хезер, тебе нужно принять лекарства. В последний раз ты принимала таблетки больше шестнадцати часов назад. — Да, Ло. Как скажешь. Ее голос царапает нервные клетки как выщербленный нож. Скоро перепилит к чертовой матери. Хезер послушно идет к аптечке. С Лоры станется вызвать врача, если Штерн решит сопротивляться ее советам. А обратно в психушку Хезер не хочет. Пока не хочет. — Знаешь, Ло, я люблю тебя. — Прости, в моей программе не заложено ответа на этот вопрос, пожалуйста, ты можешь изменить настройки… Движением пальцев звуковые параметры откатываются до тех, что идут по дефолту. Про такой голос говорят ещё — мертвый.