До второго пришествия

— Что будешь делать, когда место закончится? — Эдди отпивает чай из пластикового стаканчика и затягивается сигаретой, выдыхая дым в темноту вечернего неба. Вывеска над головой, свитая из толстых червей светоидных шнуров, гудит как рассерженное насекомое и мигает, переливаясь красно-серебряными искрами. Салон «Sternschnuppe» работает уже третий месяц, но еще не начал отбивать вложенные в него деньги. Только-только набирается на покрытие аренды и расходных материалов, которых используется неимоверное количество. Пачка одноразовых перчаток это не очень заметная трата, но когда этих пачек становится двадцать штук за неделю, сумма неприятно удивляет. Та же ерунда с салфетками, прозрачной пищевой пленкой и одноразовыми колпачками для краски. Впрочем, Хезер и не рассчитывала получить прибыль сразу и много. Кому как не ей знать, какая конкуренция у тату-салонов в Нью-Йорке. Она тушит сигарету о край мусорного бачка и хромает к кулеру с горячей водой, на ходу снимая с полки одноразовый, — еще одна статья расходов, и немалая, — стаканчик. Когда тебе делают татуировку, горячий и сладкий чай — это единственное твое спасение от боли. Легче переносить ее, когда по уши залился глюкозой. Поэтому Хезер пьет чай без сахара. Она садится на диван, закидывая ногу, перетянутую пленкой, на столик и выдыхает сквозь стиснутые зубы. Вопрос Эдди совсем непраздный, — места на ней осталось не так уж много. Но она не собирается останавливаться. — Когда место закончится, — говорит она, глядя на узоры, покрывающие тонкие кисти рук от самых костяшек, — Я лягу под лазер. А потом начну все с самого начала. Эдди хмыкает, но не решается продолжить этот разговор. И спасибо ему за это. Хотя, если честно, ей уже надоело, что все носятся с ней как с хрустальной. Возможно, просто боятся разрезать себя об осколки.

* * *

С Лорой их сводит случай, тату-фестиваль и любопытство. Ее любопытство — девчонки, за каким-то хреном притащившейся сюда поглазеть. Их тут много. К тому моменту Хезер уже заканчивает конкурсную работу и просто бродит по залам. Знакомые кивают ей, расспрашивают о чем-то, просят продемонстрировать сегодняшнюю работу. Боэм отмахивается от них, бурча, что все желающие могут посмотреть очень скоро, когда объявят номинацию «графика», а заставлять свою модель сверкать голой спиной каждые пять минут она не намерена, да и вообще там все под пленкой. В добрый дальний, господа и дамы. Вдоль правого берега побережья. Перешучивается с кем-то. Переругивается с «непримиримыми врагами». На самом деле, все это очередная невеселая игра в социальность. Закончится этот день, — может быть часть следующего, если они, все-таки, решат поехать куда-нибудь в клуб или бар, — и все они снова забудут друг о друге. До следующего фестиваля, на котором снова наклеят привычные эмоции. Радость от встречи. «Хезер, ты тоже тут? Я так рад(а) тебя видеть!» Негодование при виде соперника, который и не соперник, на самом-то деле, просто вы выдумали это для себя. Возможно из соревновательного духа, может быть, чтобы почувствовать себя чем-то более значимым. Тот, у кого есть «враг», по умолчанию не пустое место. На него хотя бы кому-то не насрать. Правда ведь? Неправда. Модели делятся тем, как со временем выцветают краски, — как будто она этого, блядь, не знает, — мастера рассказывают о последних работах и своих проектах. Хезер улыбается, таинственно мерцает глазами на вопрос «с чем ты сегодня», смеется чужим шуткам и делится своими планами. Разными для каждого. Научиться треш-польке. Уйти в тибетский монастырь. Набить на лобке газонокосилку. Не умереть от ощущения, что она медленно сгорает. А потом теряется в чужих глазах цвета расплавленной стали. И зачем-то соглашается поехать на совершенно ей не нужную вечеринку.

* * *

Все слишком быстро, — спотыкаясь на смотровой площадке Башни Свободы так же быстро падаешь вниз, ко всем чертям, в свой личный собственный карманный Ад, пожалуйста, пусть сердце разорвется чуть раньше, чем разобьется тело. Пусть сердце разорвется чуть раньше. От страха. Или от восторга свободного падения. Люди не рождаются крылатыми, — лопатки недоразвитые крылья, как у бройлерных цыплят в холодильнике, гниют где-то под кожей, ненужные и нелепые. Бах. Разбейся сотней осколков, не сумев развернуть их. Ты дерьмовый ангел, но и до демона нос не дорос. И что-то другое. Бах. Целуй Лору Штерн, давя в горле стон, как каблуком — живых мышей в снафф-видео в даркнете. Момент, когда поздно давать пощечину. Хезер Боэм очень дерьмовый ангел, но и до демона ей далеко. А пальцы сами зарываются в волосы цвета марганцовки, — сера-селитра-марганец, получается светошумовая граната, я знаю это, потому что это знает Тайлер Дерден, — впиваясь ногтями в чужой затылок, только на губах нелепое хнычущее «не останавливайся», под маской «не трогай меня». Это почти так же охуенно, как впервые попробовать алкоголь. Тайком, зажевывая потом запах мятной жвачкой. Коктейль дыхания «перегар и ментол». Это почти так же охуенно, как впервые прокатиться на русских горках, не сумев завизжать только потому, что голос отнялся. Это охуенно, как целовать Лору Штерн, царапаясь о ее острый пирсинг.

* * *

Лора состоит из сплошной буквы «А». «А»-немия бледной кожи и намечающихся кругов под глазами, «А»-норексия квадратных коленок и героиново-тонких запястий, «А»-сфиксия горького табачного дыма и «А»-нтарктика серых, внимательно смотрящих исподлобья глаз и холодных пальцев под футболкой. Волосы, выкрашенные в цвет дешевой жвачки, — месяц назад они были кислотно-зеленые, как псилоцибиновый приход, а еще раньше саванно-белые, — разметались по подушке, как щупальца спрута-убийцы, тянутся во все стороны, свиваясь в мелкие кольца на кончиках. — Давай заведем котенка? — она поднимается на локтях, впиваясь взглядом в сгорбленную спину Хезер. — Или енота! Хезер от неожиданности ломает грифель карандаша, распарывая бумагу. — Ло, — взгляд, угадывающийся где-то за решеткой черных волос, свисающих на глаза, полыхает неприкрытой иронией, — Они портят вещи, жрут всякий мусор и разводят бардак. Для всего этого у меня есть ты. Лора перекатывается на живот и жует прядку волос, словно и не замечая подколки. — Ну давай геккона. — Нет. — Собаку? — Нет. — А кого ты хочешь? — Тебя. Лора самодовольно усмехается, вытаскивая Хезер из-за стола и роняет на кровать, с победным криком седлая ее бедра.

* * *

— Ты это серьезно? — губы мамы дрожат так театрально, что хочется закатить глаза еще дальше, хотя это физически невозможно. — Да, Эстер. Это Лора, и она моя девушка. Что тебя не устраивает? — Но ты же моя дочь, ты Боэм. В этом «ты моя дочь» слышится слишком много, гораздо больше, чем Хезер хотелось бы. И того, чего бы ей слышать совершенно не хотелось. «Ты же дочь Эстер Боэм, ты должна соответствовать». «Ты же дочь Эстер Боэм, ты не должна так поступать». «Ты же дочь Эстер Боэм, и теперь все узнают, что ее дочь лесбиянка». Обратная сторона славы, да, мамочка? Хезер подносит к лицу свой браслет, булавочно-острыми зрачками впиваясь в лицо своей матери. А может быть просто в лицо Эстер Боэм, звезды «Radio City Music Hall». Мама бы ее поняла. — Запрос на регистрацию брака Хезер Боэм, ID-36645 и Лоренс Штерн, ID-49876. Она снимает со спинки стула свою курточку, набрасывая ее на плечи и оборачивается только у самого порога. — Не Боэм. Больше нет, если носить эту фамилию означает продавать себя ради чьих-то ненастоящих улыбок. Они регистрируют брак в чем были — в драных джинсах, в Вегасе и в июле. И, наверное, в целом свете нет того, что может им помешать.

* * *

— Не так, смотри как нужно. Хезер переплетает их пальцы, показывая, как правильно держать татуировочную машинку. Лора сипит сломанным когда-то носом, высунув кончик языка от усердия. — Мне надоело учиться на искусственной коже! Она неправильная. Как хуй резиновый. Хезер давится хохотом, сраженная масштабом сравнения. — И что ты предлагаешь? — Давай я буду учиться на тебе, — в глазах Лоры горит опасный огонек. Хезер пожимает плечами, задирая штанину домашних джинсов. — Вот тут, на икре. — Только не смотри! Уже-не-Боэм фыркает, отворачиваясь и краем глаза косит на сосредоточенную Лору, которая прикрывает свою «работу» ладошкой, как малолетка — зажженную сигарету, тайком выкуриваемую за школой. И шипит сквозь зубы, когда Лора пробивает слишком глубоко. — Вот, смотри! — Лора выключает машинку, заговорщицки щурясь. Под кляксами пролитой туши и выступивших капель крови проступает маленькое сердечко. И кривая, словно написанная пятилетним ребенком, надпись «forever».

* * *

Потом ей говорят, что она умерла мгновенно. Даже не успела ничего понять и почувствовать. Просто в ее голове лопнуло что-то очень важное. Словно перегорела микросхема. Сначала Хезер держится, принимает соболезнования от друзей, неискренне улыбается в ответ на их, такие же неискренние слова, смотрит, как горит то, что было Лорой. Развеивает ее прах к чертовой матери, потому что Лора не хотела, чтобы было какое-то место поклонения, к которому можно прийти и пускать сопли. Сначала Хезер ведет себя как обычно, только чуточку более заторможенно. Словно в ней тоже перегорела какая-то очень нужная лампочка. А потом, когда она, наконец-то, понимает, что произошло, в ней больше не остается силы быть. Она перестает чувствовать потребность хотя бы в чем-то, кроме того, что ей больше никогда не светит. Потому что Лоры больше нет, и некому сжечь утром завтрак, некому начать щекотать ее прямо посреди просмотра сериала, некому рыдать ей в живот в непонятной истерике «только не бросай меня, Хез». Она не бросила. Она сдержала свое слово. А вот Лора оказалась лживой сукой. Ее спасает то, что Лора так ненавидела. Полное отсутствие какой-либо приватности. Браслет сам бьет тревогу, когда Хезер, находящаяся на последней грани истощения, просто теряет сознание от голода и бессонницы. Месяцы реабилитации тянутся словно тысячелетия. Хезер по прежнему ничего не чувствует.

* * *

Медицинская программа, отзывающаяся на имя «Эстер» или просто «мама», говорит о том, что этот курс таблеток — последний. Хезер пожимает плечами, не отвлекаясь от работы. Черные птицы с глазами мертвецов, пялятся на нее с альбомного листа, словно о чем-то зная. Ей, в общем-то, наплевать. На таблетки, на птиц, на голографического вертухая. На все. В настенном календаре триста шестьдесят три красных крестика. По количеству сердечных шрамов после морального инсульта. Она почти научилась жить после. Хотя и не понимает, как жила до. Вечером, вертясь в кровати в приступе бессонницы, Хезер проводит пальцами по икре. Татуировка выпуклая, потому что Лора совсем не умела дозировать краску. И просто считает минуты до того, пока подействует снотворное.