Женись на мне, Арчи

Yo soy la princesa

В Коламбусе Эмма любила только круглосуточные минимаркеты — едва ли не единственное место, где в два пятьдесят три ночи можно было купить пачку «Ризис», тампоны и вишнёвую «Колу». И без очереди, не считая одного бомжа, уснувшего у стойки с крекерами. Он храпел, но не мешал хозяйке магазина смотреть, застыв с приоткрытым ртом, повтор вчерашнего матча Суперкубка. Та далеко не сразу заметила Эмму и еще одного посетителя, впустившего внутрь сквозняк. Тачдаун, и Коламбус Крю взорвался радостными криками победы. Хозяйка, самодовольно усмехнувшись, резво крутнулась на стуле, на что Эмма молча махнула кредиткой. Не то привет, не то в знак недовольства. — Девять — восемьдесят три. У нас презервативы со скидкой — хотите? — дама оттопырила пухлые губы в нетерпении: — Э-эй? Эмма опять выпала из этой идиотски тесной, прямо как презерватив, реальности. — А? Простите, нет, спасибо. Только это, — она громко шмыгнула носом, прикладывая карту к терминалу. Транзакция не пройдена. — Денег не хватает, — равнодушно заметила хозяйка, скрестив руки с острыми ногтями на толстых негнущихся пальцах. Они были как будто резиновые. — Можно доплатить наличными? — Я не знаю, сколько именно. Эмма не отводила взгляда от ладоней с дилдо вместо пальцев. Сколько прошло времени? Не больше двух секунд. — Я возьму только «Колу», — она без сожалений отодвинула конфеты и тампоны, выложив с громким звоном пару долларов на кассовую стойку. Хозяйка молча забрала монеты, бросив в ответ два цента сдачи, и Эмма невидимо скривилась, брезгуя брать их после отвратительных рук. Уже ближе к выходу она услышала, как кто-то купил то, от чего ей пришлось отказаться мгновением раньше. — Что за… — Я тоже люблю «Ризис», — ответил тот, кого она точно не ожидала увидеть в три часа ночи в ближайшем круглосуточном магазинчике. — Ты… — Эмма молча уставилась на протянутую ей упаковку тампонов и конфеты. — Аксель, ты такой же придурок, как раньше. — Да, держи, — он улыбнулся знакомой кривоватой улыбкой. Ломаной улыбкой. — Спасибо за самую неловкую ситуацию за последнее время, — ее взгляд упал на карман толстовки Акселя, куда он засунул те самые презервативы со скидкой. — О боже… — Ты никогда не судила, а мне сейчас прилетит? — он придержал для нее дверь. — Нет, конечно. Они молча вышли на улицу. По ночам в мае еще становилось прохладно, и воздух как будто делал громче каждый шепот и шаг. Подошвы их одинаковых кедов стучали по асфальту, отдавая двукратным эхом. — Классные волосы, — заметил Аксель, с нескрываемым восторгом рассматривая светло-розовый неаккуратный пучок на голове Эммы. — Спасибо. — Ты живешь рядом? — он присел на поребрик у пустой парковки, подогнув одно колено к груди. Эмма инстинктивно последовала его примеру, вдруг вспомнив почти такой же вечер с последнего курса колледжа. Им тогда очень захотелось сидра. Прошло два года, изменились они оба, цена на сидр и даже название колледжа. Неизменным осталось только одно — было очень хреново. — Брюэри, минут пятнадцать пешком, — ответила Эмма, стягивая, зажмурившись от боли, резинку с волос. — А я в Юниверсити дистрикт, рядом с работой, — Аксель откупорил бутылку купленного пива и сделал несколько больших глотков. Пара капель застряла где-то на полпути по небритому подбородку. — Ух ты, работа, — Эмма усмехнулась своему тону. — Мне родители присылают пару сотен в месяц для съёмной квартиры с двумя другими девчонками. А так я рисую для всяких придурков на заказ. Недавно перепало тридцать долларов за поцелуй Человека-Паука и Тони Старка. Прости, говорю, будто тебе интересно. — Мне интересно, — Аксель опустил взгляд на развязанные шнурки и потянул пальцы, чтобы их заправить. Руки у него были прекрасные — Эмма помнила их наизусть, потому что у всех героев на рисунках были его руки. И после пальцев хозяйки магазина ладони Акселя казались чем-то эфемерно-красивым, родным и далеким. — Ты поёшь? И играешь до сих пор? — Да, так легче. — Ты стал совсем красивый, Аксмэн, — Эмма распечатала пачку конфет и закинула в рот сразу несколько, запивая их «Колой». — Даже не думай, что поверю. Я не тот, кто снаружи, и снаружи — не тот. Это мнение большинства. — Не хочу начинать этот спор, — Эмма покачала головой. — Где работаешь? — В баре «Олд Норт Аркейд», играю на укулеле старые песни, многим нравится. И мне бесплатно дают шикарные такос. — Тоже хочу. — Такос? — Нет, песню на укулеле. У тишины была идиотская привычка приходить и садиться рядом очень не вовремя. Как будто ревнивый папаша на свидании единственной дочери. Эмма почти физически ощущала, как жирная задница повисшего молчания упиралась в неё и Акселя. — Знаешь, у меня дома бывает только лучший друг. Я был бы не против, чтобы ты тоже пришла. Аксель никогда не смотрел в глаза тому, с кем разговаривал. Почти никогда. Эмма это запомнила еще с колледжа, и поэтому молча поднялась и протянула ему руку. — Показывай дорогу.

* * *

В маленькой студии был порядок. Такой, как и в комнате Акселя в общежитии: только куча кедов валялась привычной горой у дверей. И это не раздражало. И забавно, ведь у Эммы всё было точно так же. Она внимательно смотрела на чужие стены, выкрашенные в бело-серый цвет. На них было приятно смотреть. А еще на блестящие клавиши синтезатора, потрепанную укулеле, спящую на подушке из «Икеи», и на засохшие такос. — Всё так, как и должно быть. — Ты о чём? — Аксель с грохотом поставил в холодильник еще не открытую бутылку пива. — Про квартиру: она твоя — это даже по запаху слышно, — Эмма скинула кеды и плюхнулась на мягкий диван, разглаживая складки вельветовой юбки. — Ты так изящно намекаешь, что у меня воняет? — усмешка получилась забавной, Эмма не сдержала смешка. — Нет, пахнет чистыми футболками и твоим шампунем. Она потянулась. Живот опалило прохладным воздухом комнаты. Приятно. Аксель на секунду застыл взглядом на поясе юбки и оголенной коже. Приятно. — Почему ты не уехала? Неприятно. — В Сан-Франциско? — Эмма уселась по-турецки, и колени жалобно щелкнули. — Да, — Аксель опять смотрел в сторону, покручивая в пальцах кривую крышку от бутылки. — Я не нашла там работу. Пришлось вернуться через полтора месяца. Она смотрела на него снизу вверх, всё ещё пытаясь понять происходящее. Аксель и вправду стал красивым. Совсем-совсем. Он был из тех редких людей, кому не шли высокий рост и широкие плечи. Его даже при желании нельзя было представить с кубиками и модной стрижкой. Полный бред. — Они видели твои рисунки? — Его равнодушный тон был настолько ненастоящим, что Эмме вдруг захотелось заткнуть уши. — Да, сказали, что мне нечего делать в рекламном агентстве. — Это правда. — Есть мне тоже нечего будет. Аксель присел на край дивана. Он загнул рукава толстовки, открывая взору точеные линии предплечий в странных татуировках. Эмма зависла на второй черной окружности, а потом задрала свою толстовку и край спортивного лифчика. — Смотри, у меня какая, — она вслепую ткнула пальцем под ребра, где расположились две черные точки. Аксель внимательным взглядом рассматривал их, пока, наконец, не спросил: — Ты их соединишь, в этом суть? — Да, когда время придет, — она самодовольно поправила края толстовки и чуть откинулась на спинку дивана. — Я знала, что ты поймешь. — Только ты могла такое придумать, — Аксель улыбнулся уголком губ, и на небритой щеке показалась ямочка. Господи, как она скучала по нему. Два года, наполненные искусственной радостью и жизнью, несуществующей суетой, картонными людьми и редкими снами, где снова был колледж. Снова было утро после пьянки. Трезвый Аксель с неизменно прекрасным лицом мученика: сутулый, опустивший голову и сцепивший руки, он сидел на крыше общежития. Они часто выбирались, чтобы поболтать ногами, рассматривая небольшие небоскребы Коламбуса. «Я бракованный товар, такой сдают обратно в магазин». Нет, Аксель. Ты единственный, кто оказался без брака среди огромной кучи единоликого дерьма. Эмма почувствовала, как засаднило в горле. — Я сейчас из-за выпитой «Колы» просто написаю, извини, — она нарочито задорно подмигнула ему, вставая с дивана и направляясь к одной из трех существовавших в студии дверей. — Хочешь, включу твои любимые влоги? — крикнул Аксель, когда дверь в ванную захлопнулась. — Да!

* * *

Эмма простояла у зеркала пару минут, пытаясь оттереть краем чистого полотенца синяки под глазами. В желтом свете лампы они отдавали фиолетовым. Красиво, необычно. Смотреть в глаза не хотелось, потому что было страшно. А в такие моменты она каждый раз думала об Акселе. О его спокойном и всегда мятежном лице, о сдвинутых бровях, о черном взгляде из-под таких же ресниц. И эта чернота никогда не пугала. Она была чистой и баюкающей. И неразделенной. Потому что Аксель не разрешил Эмме влюбиться в себя еще тогда, в колледже. Он был, мать его, странным. Странным парнем в толстовке, скинни и скейтерских кедах. Он смеялся так, что не оставалось других мыслей. Он любил и ненавидел вечеринки. Почти не напивался, хотя иногда казалось, что запросто мог стать зависимым. Аксель одной улыбкой и глазами превращался из бомжа-психопата в того, кому прямо на земле отворялись врата в рай. Эмма устала. Его нельзя любить — он сам так говорил. Он просил. Но, в конце концов, всем насрать. Она вышла из ванной, принюхиваясь к только что вымытым рукам — лимонное мыло, ну конечно. На телевизоре крупным планом уже вовсю транслировались видео с ее любимого канала на «Ютьюб». Смешно, потому что звука не было, и вместо смеха и воплей происходящее украшали приглушенные чихи укулеле. — Сыграй что-нибудь? — Эмма присела на пол у дивана, поднимая голову так, чтобы видеть опущенное вниз лицо Акселя. Он пару раз сосредоточенно закрутил колки, прежде чем вздохнуть как-то устало и нетерпеливо. Казалось, он даже не услышал просьбу. — Аксель? — Да? — он оторвал рассеянный взгляд от надписи «Алоха» на грифе. — Спой мне. Эмма уложила голову на сгиб локтя, отчего волосы ссыпались в розовое месиво и залезли в глаза. Она тщетно пыталась их сдуть, не прибегая к помощи рук. Всё это время Аксель внимательно, даже любознательно наблюдал, а затем протянул пальцы к ее носу и убрал щекотные кудри. — Давай просто сыграю? — его ладонь зависла в воздухе в паре дюймов от лица Эммы, которое, впервые за долгое время, было расслабленным. Она согласно кивнула, чуть улыбнувшись, когда Аксель взял укулеле — крохотную, славную — ее приходилось держать почти как ребенка. Он провел пальцами вдоль струн и слегка щипнул несколько из них. Эмма прислушалась и через несколько секунд подскочила на месте, точно ужаленная. Она широко улыбалась и потянулась к своему смартфону: — Иначе не поверишь, — на мелькнувшем экране появился страшный безликий виртуальный помощник. — Включи мою любимую песню. Аксель отложил укулеле в сторону. Из видавшего виды динамика спустя мгновение приглушенно запел Элвис. — Серьезно? — Абсолютно, — Эмма хихикнула, поднимаясь с колен. — Раз уж ты первый начал, то давай потанцуем. Она одернула юбку и немного прибавила громкость, бросив смартфон на подушку. Прошло какое-то время, прежде чем Аксель поднялся, неотрывно всматриваясь в лицо Эммы. Он подошел к ней, но не близко. Не так, как танцуют медленный танец, чертов пуританин. Элвис попросил взять его за руку. Аксель уперся взглядом в ее висок и застыл, но Эмма вдруг ощутила, как его руки скользнули к ее предплечьям. Чуть подрагивая, его пальцы обогнули выпирающие косточки на запястьях и опустились в ямки ее горячих ладоней. Аксель взял их в свои и бережно опустил себе на плечи. Он никогда еще не позволял ей касаться себя так помногу. Эмма знала о его нелюбви, и никогда не лезла. Но ей хотелось лезть. Ей хотелось так отчаянно, со злостью и обидой, будто одно его прикосновение могло решить все проблемы мира. Коснись он ее кредитки, там наверняка открылся бы безлимитный доступ. Эмма очнулась от идиотских мыслей, когда Аксель осторожно обнял ее за талию. Он не умел танцевать. Совсем. На тех вечеринках в колледже он был таким неловким, что это становилось новым образцом авангарда. Элвис повторял, что жить без нее не может. Аксель молча, с пугающим упорством рассматривал каждую ресницу, каждую трещину на ее губах. Смотри. Но не протестуй. Эмма сжимала собственное запястье до боли, чтобы унять трясущиеся пальцы. Нельзя. Нельзя. Нельзя. К дьяволу! К дьяволу все эти «нельзя», ты и есть дьявол, Аксель! Ладони, наконец, обрели покой, прижавшись к теплу чистой толстовки, к теплу шеи, разрисованной пульсирующей под кожей кровью. Аксель вздрогнул. Он заморгал, как будто только проснулся от забытья. Вот так, квиты. А Элвис напомнил, что нельзя не влюбиться. Элвис тоже был придурком. — Открой глаза. Иначе ты не со мной здесь. Голос Акселя раздался так внезапно, что силуэт толстого старого Элвиса растаял под веками, как лопнувшая от заклинания фея. Эмма не сразу поняла, что всё это время танцевала почти зажмурившись. Нечестно. — Я здесь, — ее голос почти сел. — Посмотри на меня. Эмма почувствовала, как под ладонями дернулись его мышцы. «Посмотри на меня». Как будто так просто. Она зацепилась взглядом за ворот толстовки, за щетину, уходящую вниз по подбородку, за разомкнутые губы и острый кончик его носа. И всего, всего хотелось коснуться. «Так будет лучше, просто поверь мне, умоляю, поверь!» — Я тебя ненавижу, — Эмма вздрогнула. Она не могла такое сказать. Ее взгляд был прикован к пыли, зацепившейся за его черные ресницы. Но она слетела вниз, стоило Акселю вновь моргнуть. — Хорошо, — проговорил он едва слышимым голосом. Аксель легко сдул с ее лба вездесущие волосы. Он застиг Эмму врасплох, когда тепло его сухих ладоней легло на прохладную кожу талии и живота. Аксель смотрел и хмурился, как бывало, если посмотришь на яркий свет. — Аксель. — Вот тебе признание. Лучше не стало. Я тебя ждал, даже когда думал, что ты никогда больше не придешь, — выдал он одним слогом. — Тихо! Заткнись! — Эмма закрыла уши ладонями и зажмурилась. Нет, это не могло происходить на самом деле. Ночь, она дома у Акселя, у этого больного кретина, которого благословили таким талантом и силой духа, что становилось страшно до тошноты. Видел ли, знал ли об этом кто-то, кроме неё? Она вдруг ощутила, как волна злости отступила, сменившись разливающимся по всему телу теплом. Аксель был с ней. Он здесь. В паре дюймов. Только наклонись — и услышишь мысли, бьющиеся ураганом в его голове. Аксель, которого она не могла вспоминать, но несла в себе каждую его черту, каждый взгляд, каждую улыбку. И ради одной его улыбки хотелось просыпаться и засыпать. Эмма не могла его ненавидеть, как бы он об этом ни просил. Он осторожно отнял ее ладони от ушей, подогревая тепло внутри ещё сильнее. — Всё не зря, слышишь? Эмма молча кивнула. В комнате стало совсем душно. Она видела, как тяжело дышал Аксель. Он спешно стянул с себя толстовку, задрав руки, как мальчишка после школьного забега. Он был мальчишкой. Мальчишкой двадцать три года подряд, почти столько же, сколько и странно-красивых татуировок на плечах и ребрах. А потом он, наконец, совершил подвиг и взглянул Эмме в глаза. Внимательно и внемлюще. — Смотри на меня, прошу. Сегодня сбывались мечты и мерзкие желания. Она протянула руку к его груди и провела ладонью от ключицы к шее. Эмма боялась себя и своей ласки — той, что носила в себе только для одного человека. Той, что пришлось ждать весь гребаный колледж и два года скитаний внутри своей головы. Она дала волю обеим ладоням, и, раскрыв рот от необъяснимой радости, прижала их к мягкой коже его живота. Аксель задержал дыхание почти инстинктивно. Больно? Прости. Эмма отняла руки и стащила с себя верхнюю одежду. Кожа покрылась мурашками. Эмма чуть качнулась на носочках взад-вперёд, прежде чем набраться смелости и вновь взглянуть на Акселя. Он смотрел на неё с неясно откуда взявшимся облегчением и благодарностью. И с тем, чего Эмма не смогла уловить, но и этого было достаточно. Он сделал маленький шаг вперёд, оказавшись совсем близко. Его взгляд опустился на лямку затертого спортивного лифчика, пальцы мгновенно чиркнули мозолями по плечу. Одно невесомое касание — и лямка оказалась свободной от гнета, оголив веснушчатую кожу. Аксель склонился к плечу, обдавая его своим дыханием и едва ощутимо прижался к нему мягкими, теплыми губами. А затем ещё раз, чуть выше. И вновь. И вновь, целуя каждую веснушку, уходя к впадинке ключицы. И в эти секунды не было ничего, что могло бы остановить их обоих. Потому что так должно быть. Это их выход. Эмма чувствовала, как ослабли ноги, как безвольно упали ее руки, сцепившись в замок вокруг его шеи. Она почти теряла сознание. Так нельзя. — Эмма, — Аксель шепнул ее имя так близко к уху, что оно показалось громогласным. — Не останавливайся никогда, никогда, слышишь? — ее голос был чужим, отчаянным и напуганным. Но страх вдруг исчез, когда Аксель прижался к ней, сплетаясь с руками и ребрами, как ядовитый плющ. Он припечатывался каждой клеточкой тела, спаивал кожу в неделимые горящие звенья. Она чувствовала, как он дышит, и задышала с ним единым тактом, чтобы животы смыкались в одну и ту же третью секунду. И было прекрасно. Аксель подтолкнул ее ближе к кровати — обычной, студенческой кровати, какие стояли в общежитиях колледжа. Та чуть слышно скрипнула, когда они упали на скомканный плед. Жарко. Жарко было от царапин короткой щетины на груди и шее — Аксель целовал путь к губам не из легких. Эмма скользнула пальцами по кончикам его ушей, зарываясь в короткие, густые волосы. Аксель ласково гладил ее живот большими пальцами, застыв губами на ямочке ее подбородка. Ещё чуть-чуть. Они замерли на секунду, и, неловко стукнувшись зубами, сплелись в помутнении. Аксель целовал ее, стирая губы. Он закусывал и жевал их, безжалостно, гадко, лучше всех на земле. Эмма скользнула языком по его зубам, обводя контур рта, чувствуя привкус соли. Было что-то неземное в мягкой коже губ, переходящей в колкие щетины. Аксель. Ангел. Его пальцы проскользнули под резинку лифчика, пробуя, точно уколами, мягкость груди. Не прошло и нескольких секунд, как соски отвердели, а стянутый лифчик больно ударился о спинку стула, стоявшего рядом. Аксель приподнялся лишь для того, чтобы взглянуть на Эмму. Она была для него красивой. Она это чувствовала так остро, что низ живота затянуло беспощадно. Аксель провёл горячей ладонью от ребер, накрывая грудь и вжимая сосок большим пальцем. Он застыл так на мгновение, а после устремился ближе, одаривая ее тяжестью своего тела. Они целовались, сплетаясь языками. Кусая друг друга, наверное, в кровь. Был только один путь. Вперёд. Внутрь. Аксель больно прикусил тонкую кожу на шее. Он спустился ниже, в ложбинку груди, проводя кончиком языка по соску и вновь спускаясь. Его руки впивались в ее бедра до тупой боли. Пальцы стягивали резинку трусов, пока, наконец, Эмма не осталась перед ним совсем голая. Аксель, не сводя глаз с ее лица, вытащил ремень из джинсов и подался вперед с новым поцелуем: ласковым, глубоким, обводя языком каждую истерзанную трещинку губ. Но руки его крепко обвязывали ремнем запястья Эммы, заведенные за спину. Она испугалась. И в безмолвном крике вновь всмотрелась в его лицо. Эмма доверяла Акселю навсегда и всецело. И он оправдывал это доверие даже слишком. Потому что в следующий миг он поцеловал ее, отвечая на все вопросы, забирая тревогу и оставляя только себя. Его рука очертила неровную линию от подбородка до легкой выпуклости живота. Он замер, прежде чем продвинуть ладонь ниже. Он слегка прижал пальцем клитор, и Эмма ощутила, как воздух встал в горле преградой. Аксель вдруг примкнул губами к ее лбу, убирая свободной рукой волосы с мокрого виска. Его пальцы обводили круги по ставшим липкими от возбуждения складкам, и Эмма пыталась податься навстречу, двигая бедрами. Ей чертовски не хватало терпения, а Аксель дразнил ее, целуя нежно и почти целомудренно: щеки, виски, мочки ушей. Эмма всхлипнула, стоило ему войти в неё средним пальцем. Сперва медленно, затем чуть глубже и быстрее. Он сминал клитор, посылая под кожу миллионы разрядов, и его губы встречали каждый из них новым поцелуем. К дьяволу соседей! Эмма больше не могла сдерживаться и громко застонала, когда Аксель скользнул внутрь тремя пальцами, чуть согнутыми, задевающими точку, от которой сгибались колени. — Не останавливайся… — Ее голос сорвался в очередной полукрик, стоило Акселю ускорить темп. Эмма не чувствовала, как затекли запястья, связанные ремнем. Потому что волна первого оргазма щекотала каждый нерв в ее теле. — Аксель… Он услышал своё имя и ускорился, безустали покрывая поцелуями грудь, оставляя больные засосы — она будет похожа на леопарда. Пара резких движений — и Эмма сжала пальцы на ногах, стиснув зубы. Спустя несколько секунд в тишине раздался лишь её судорожный возглас. Целовать его. Немедленно. Она потянулась к Акселю, с пугающей одержимостью касаясь губами лица: скул, висков, ресниц, впадинки у носа. Эмма опиралась на связанные руки, выгибая спину. Соски чиркнули Акселя по груди. Она закинула бедра ему за спину, но кожу вдруг обожгло грубыми джинсами. По щелчку, быстрее, чем порыв ветра. Эмма перевернулась, оказавшись сверху. Она вытянула запястья, и Аксель спешно стянул с них ремень. Он легко погладил ее колени, напряженно наблюдая за тем, как она принялась расстегивать ширинку. Он сглотнул, стоило ей стянуть джинсы и боксеры чуть ниже, высвободив член. Она тоже будет его дразнить. И пусть. Эмма накрыла головку ладонью, прижавшись к Акселю как можно ближе. Он стал прекрасным за эти два года. Ему были к лицу индейские татуировки, легкий загар, черная щетина и синяки под яркими, как черные фонари, глазами. Ему шли наигранные укулеле руки и сухость ладоней. И короткая челка, и почти выбритые виски. И сама Эмма верхом на нём, заживо припаянная к его груди. Она поцеловала его колючий подбородок, спускаясь к кадыку и ниже, а Аксель в ответ сжимал ее бедра, оставляя белые следы от пальцев. Эмма скользнула языком вдоль живота, дойдя до жестких коротких волос и своей ладони. И тогда она подняла глаза на Акселя, глядя из-под ресниц — он должен был видеть ее лицо. Ей так хотелось. Она спустилась ниже и, склонив голову, слегка коснулась кончиком языка его мошонки. То, как напряглись его бедра, было практически слышно. Ее ладонь скользнула по его левому предплечью, крепко оплетая пальцами локоть. И взаимное сплетение это стало чем-то, за что можно было держаться, чтобы не упасть вниз. Туда, откуда уже не выбраться. Эмма прижалась саднящими от поцелуев губами к его члену, выдыхая через рот и чувствуя, как нагревается тонкая кожа. Невесомо очертив языком головку, она коснулась ее влажным поцелуем. А после оставалось только благодарить единственного бывшего парня-придурка за отсутствие рвотного рефлекса и Акселя за то, как крепко он впился пальцами в ее предплечье, не давая отрубиться к чертям. Она ритмично двигала головой, обводя член языком по всей длине, и сжимала, точно поигрывая, яйца свободной рукой. Аксель рвано выдохнул, задрав голову. Его кадык был таким же острым, как кончик задранного носа. Её Аксель такой красивый. Эмма почувствовала тяжесть его ладони на макушке и, проделав пару точных движений, наконец, ощутила вкус спермы на языке. Хлюпающую тишину заполнил стон Акселя, отскочивший от стен его студии. Его пальцы ослабили хватку на запястье, он перекинул ее спутанные волосы на другую сторону, открывая взору лицо. Розовые губы, блеск спермы в уголках и налипшие розовые волосы. Аксель приподнялся на локте. А затем принялся с чуждым трепетом стирать следы недавней разрядки. Эмма не верила тому, каким он был в эти секунды. Настоящий. Он присел, затягивая ее к себе, ласково и тепло грея спину шершавыми ладонями. И от этого тепла Эмма теряла ощущение происходящего. Так просто. Так прекрасно. Он зарылся носом в ее шею и пушистые волосы, его сопение и стертые руки возвращали мир на круги своя. На все девять. Аксель опустил ладони чуть ниже, в удовольствии сминая мягкие ягодицы. Каждое движение посылало вдоль позвоночника крохотный разряд, заставляя Эмму отгибать шею назад. Аксель целовал ее едва ли не нежно. Не отрывая губ, он стянул с себя джинсы и прижался к ней совсем близко. Так, что она могла почувствовать, как прилипал к бедру его член. Больше не было сил. Аксель надавил на ее плечи, заставляя упасть на скомканный плед, и закинул ее бедра себе за спину. Он не отрывал губ и ладоней, поддерживая ее за талию. Но Эмма не могла обнять его в ответ, ведь он придавил к кровати заведенные за голову запястья. Головка члена, точно дразня, скользнула по клитору, и Эмма потерлась о нее, двигая бедрами навстречу. Она не станет молить. Или? — Аксель! — простонала Эмма, когда тот, наконец, направил член чуть ниже. Она больше не могла ждать, ей хотелось сморщить нос и разреветься. Но он прекратил эту муку, войдя в нее размеренно, растягивая все внутри так, что хотелось кричать от удовольствия. Он поцеловал ее, все еще сжимая руки и держа горячую ладонь на пояснице. Пара таких же размеренных толчков сменилась чуть более острыми, пока, наконец, член не начал скользить внутри под неправедные шлепки мошонки о кожу ее ягодиц. Он задевал внутри все то, отчего крики Эммы становились практически визгами. Аксель стонал сквозь сжатые зубы, но вдруг резко вышел из нее, безмолвно заставив перевернуться и встать на колени. Ну, конечно. Эмма уперлась освобожденными ладонями в мягкую подушку, расставляя ноги шире, и Аксель больше не ждал. Он вновь вошел в нее, придерживая заботливой ладонью низ ее живота, вздымающийся в такт каждому толчку. Его пальцы легли на шею, зацепив мочки и надавив на губы. Эмма почувствовала, как напряглись все мышцы, прежде чем все ее тело задрожало, а из горла вырвался полукрик-полувсхлип. Она слышала, словно сквозь вакуум, как шумно задышал Аксель, переходя на громкие стоны. И спустя неясное для ее сознания время он кончил внутри нее, а затем прижался животом к ее спине, увлекая за собой вниз. Тело еще разрывало отдаленными фейерверками оргазма, и ее кулаки были сжаты до тех пор, пока Аксель не разжал их, сплетая ее пальцы со своими. Они лежали, придавленные друг другом и запахами секса во влажном воздухе. Это блаженство? Должно быть, оно. Эмма чуть подняла голову, целуя тонкую линию вдоль скулы и щеки Акселя. — Идем в душ. Он перевел невидящий взгляд с окна на нее и молча согласился, поднимаясь и уводя ее за собой в уже знакомую дверь. Они не включали свет. И в этой темноте им было лучше, чем с искусственной подделкой белесой лампы. Аксель на ощупь включил воду в кабине, и душ обдал их холодными брызгами, на секунду вернув в сознание. Вода заструилась чуть теплыми волнами по затылкам и плечам. Эмма уперлась лбом Акселю в грудь, обнимая его талию. Он отвечал, как будто не помня своих же слов: «Я не могу к тебе прикоснуться». Он поцеловал ее намокшую макушку и отстранился. Руки Эммы соскользнули с его спины, она стояла одна, наблюдая за тем, как он, опустив голову, вышел из кабины и завернулся в полотенце. Эмма вдруг поняла, что все это время улыбалась — так глупо и наивно, что хотелось ударить себя саму. Потому что это была улыбка непонимания. Обидного и злого. Она рывком дернула дверцу кабины и, наскоро отжав промокшие волосы, закуталась в мягкое, пахнущее Акселем, серое полотенце. Он сидел на полу, прижавшись мокрой спиной к двери огромного холодильника. Его руки лежали на согнутых коленях, а лицо — опущено вниз. Нет, только не это. Эмма медленно опустилась к нему. Она знала. Она видела это единственный раз в ту ночь в колледже, когда они дали друг другу тупые обещания. Сегодня им пришел конец. Она повернулась спиной и припала виском к его колену, обнимая. И только в тот миг осознавая, что сама она беззвучно ревела, как последняя кретинка. Аксель не двигался, а Эмма все так же прижималась боком к его полусогнутым ногам, слушая за спиной его рваное дыхание. Она не знала, сколько прошло времени, но на полу стало холодно, и кожа покрылась неприятными мурашками в тщетных попытках тела согреть себя. Эмма вздрогнула, когда сбоку загрохотали многочисленные кухонные ящики — Аксель, все так же не глядя на нее, активно рылся в них, пока не вытащил, вслепую, старый черный маркер. Он повернулся к ней, избегая внимательных глаз, и дернул за край полотенца. Оно съехало вниз, оголяя две черные точки-татуировки. Аксель взглянул на них решительно и сосредоточенно, а затем провел по коже тем самым маркером, соединяя точки вместе. Он швырнул его в сторону, чуть склонив голову, как будто оценивая сделанное дело. Эмма испуганно держалась за его колено. И в тот же миг лицо Акселя изменилось, потому что глаза стали блуждать по свежим синякам, засосам, царапинам, украсившим тело Эммы, как причудливый узор. Ей казалось, что кожа горела от каждого цепкого взгляда. Но брови его сходились все сильнее, он морщил нос, и весь его вид был сродни изощренной казни. Эмма почувствовала долгожданное тепло, когда Аксель рывком обвил ее руками. Так, что стало трудно видеть. Он сминал ее отчаянно, как банку из-под той самой «Колы», от него разил жар, она чувствовала сбившееся дыхание на шее. Аксель прижался к плечу небритой щекой, сжимая Эмму так, что немая боль сковала руки и грудь. Его ресницы щекотали кожу, истерзанную им самим. И эти касания были чем-то большим, чем просто нарушенное обещание. У Акселя был красивый голос, под стать ему. Эмма когда-то мечтала, что будет слушать его у себя в голове. — Мне кажется, мы поженимся. — Мне — тоже, — она опустила голову на сгиб его локтя, веки медленно падали вниз. Аксель был безмятежен. Так, словно не было ничего. Словно впереди, где-то за дверью его маленькой студии, была только несуществующая райская пустошь.

* * *

Бог ты мой. К черту всё.