цена

Сокджин никогда её не любил. Властолюбивая, холодная во всех отношениях графиня совсем не прельщала мягкого сердцем и чистого душою принца. И прожить с наречённой ещё в детстве невестой ему не хотелось совершенно. И свадьбу он ухищрениями успешно оттягивал. Графиня же давно оставила попытки наладить с будущем мужем отношения, пустившись во все тяжкие, сбросив маску идеальной супруги. Она, на самом деле, была блядью. Алкоголь, беспорядочные связи, однажды Джину даже донесли, что царевна балуется опиумом. Джин закрывал на это глаза, желая лишь одного. Чтоб благоверная умерла, хотя б от передозировки. Сокджин же с ума сходил по простому конюху одной из царских конюшен. Его губы, руки, голос, манера говорить — всё было во вкусе принца. Конюх смотрел на него с благоговением, не всегда немым обожанием, и Джин, казалось, умирал каждый раз от каждого грёбанного комплимента в свой адрес. Ему, безусловно, льстило, что люди принимают его ещё до воцарения, он радовался каждому человеку, досрочно считающему его великим. Но не данному индивиду, которому хотелось просто заткнуть рот (желательно поцелуем), чтобы тот перестал глубже вгонять в без того безнадёжно влюблённого царевича стрелу Амура. Случайные прикосновения конюха и вовсе эту стрелу будто проворачивали, выкорчевывая сердце со всеми его артериями, ничего не оставляя в груди. Сокджина ломало, лихорадило и било током, дурманило и опьяняло, убивало и спасало. Каждую минуту, секунду мириады мурашек, миллионы бабочек атаковали бедного принца. Голова предательски кружилась, ноги ослабевали, в глазах мутнело, а ладони вмиг потели, стоило конюху вызваться помочь принцу взобраться на лошадь. Джину потребовалось много времени, чтобы идентифицировать это чувство. Хах, сейчас и подумать смешно — он принял это за болезнь, недомогание. Хотя может, так и было, ведь… Сокджин просто любил. Каждую молекулу милого сердцу мужчины. То, как смеялся и улыбался, как смущался (довелось Сокджину увидеть однажды, он чуть не расплавился), и как горделиво расправлял плечи. А эти ямочки? Если вы не видели их — то что вы вообще знаете о прекрасном?.. Это напоминало Джину сказку о Золушке, где совершенно чокнутый влюблённый принц заставил девушек всей страны перемерить одну-единственную туфельку, чтобы найти ту самую, поразившую в самое сердце, пускай не дворянку совсем. И если Джин на роль совершенно чокнутого влюблённого принца очень даже подходил, то конюх — шкаф метр восемьдесят с ладонями-лопатами и размером ноги не меньше сорок второго — на хрупкую Золушку не очень тянул… Но у всех принцев свой вкус на принцесс (и не только). Прогуливаясь как-то по замку, Джин услышал совершенно бесстыжий голос своей невесты. Она, чёрт возьми, стонала. На весь дворец, громко, с чувством, не стесняясь. Гордость принца была растоптана совсем, когда слуги округляли глаза, завидев государя, и понимали, что не он в покоях графини. «Не стоит», — мягко улыбнулся он фрейлине, порывавшейся в комнату госпожи. Теперь Сокджину окончательно наплевать, он устал выгораживать невесту и теперь хочет только двух вещей: 1. Чтобы отец, наконец, узнал — какую змею пригрел. 2. Чтобы благоверный стонал в его руках так же, как царевна. Благоверного, кстати, зовут Намджун. Он узнает это только сейчас из подслушанного разговора конюха с другом, когда, в расстроенных от услышанного чувствах, принц покидает замок. Имя становится для Джина ещё одной причиной умереть — мягкое, благозвучное, идеально подходящее для его первой любви. Окрыленный знанием, Сокджин так и не объявляет о своем присутствии, тихо уходя. Весь день на языке катается нежное «Джу-джуни», оставляя терпкое, сладкое послевкусие. За графиней, всё-таки покинувшей замок в тот же день, он наблюдает с безмятежной улыбкой. «Пусть идёт с миром», — проносится в голове. Он даже желает ей встретить истинное счастье и ему так спокойно, как не было никогда. Через пару дней намечается торжество. Сокджина бесконечно радует, что не по поводу его свадьбы, которая откладывается теперь на n-ное количество времени. Слуги снуют туда-сюда по длинным коридорам, стараясь быстрее повесить, поставить, приклеить. Мельком взглянув в окно, Сокджин понимает, что в саду почти никого нет, а его отсутствие даже не заметят, и это отличная возможность попытаться сблизиться с объектом обожания. Намджуном (какое прекрасное имя, всё-таки). Он предсказуемо в конюшне. И, огосподибоже, совершенно один. Это первый раз, когда они н а е д и н е. Кажется, голова начинает кружиться, а мир рушится. — Здравствуй, — тише и робче, чем подобает королю, произносит Джин. Намджун пугается, подпрыгивает высоко в буквальном смысле, передавая свой страх стоящему рядом мерину и Джину. — Ваше Высочество! Чем могу быть обязан? — поспешно кланяется конюх, прижимая скомканную шапку к груди. Сокджин вновь видит в глазах напротив блеск обожания и впервые всерьёз задумывается — а что же отражается в его глазах? — Просто хочу поговорить с тобой, знаешь? — аккуратно подбирая слова, Джин подходит ближе, — Дворяне порой такие скучные — их интересует только политика и война, иногда женщины. А простой люд, он поинтереснее. Поговори со мной, Намджун. Забудь хоть на пару минут, что я принц. Намджун переваривает долго. Смотрит тяжело и серьёзно, принцу даже хочется позорно сбежать. Но, в конце концов, конюх кивает, плюхается прямо на стог сена, хлопает рядом, прося и Сокджина присесть. Хотя, скорее прилечь. Джин безнадежно проваливается задницей вглубь стога. Со стороны, наверняка, крайне нелепо. И как же у конюха получается сидеть ровно? Годы практики? — Прелестные господы привыкли сидеть на твердых стульях, с высокой спинкой, четко очерченным сиденьем, — улыбается Намджун, наконец заметив, что ноги принца выше его головы. Но улыбается совсем без злости. — Позвольте вам помочь, милостивый государь. Руки у Намджуна с грубой кожей, многочисленными ранками и сбитыми костяшками, но сжимают они холёную ручку Джина нежно и осторожно, будто часть пустотелой статуи, что просто лопнет от давления. Выпутавши из плена сушеной травы принца, конюх уже собрался лично отряхнуть его камзол, как Сокджин, заметно смутившись, поблагодарил за короткий разговор и из конюшни быстрее пули вылетел. Ветром лишь до конюха донеслось «Зайду ещё!», а углы дворца уже скрыли силуэт сбежавшего. Он заходил часто. Намджун искренне удивлялся, как принц может быть таким простым, словно пара подков. Он болтал с ним обо всём на свете, всё в коневодстве было ему интересно, он всё стремился узнать. Простых людей, крестьян, казалось, уважал больше дворян. И был он таким идеальным со всех сторон, что Намджуну начинало казаться, что у Сокджина есть одна огромная, тёмная тайна. Что-то, что ломает образ сказочного принца, превращая его в злобного колдуна. Дни шли тягуче, растягиваясь резиной. Сокджин все ещё приходил к нему. Он улыбался по-доброму, смеялся заразительно и открыто признавался, что дворец достал. Ему надоели поиски новой заведомо нелюбимой невесты, отец и мать, давящие по поводу свадьбы, коронации. «Единственное место, где я чувствую себя свободно и счастливо, — ломающимся от волнения, скатывающимся в шёпот голосом признался он, — здесь, Джуни. Рядом с тобой». И Намджун клянется, что он воскрес и умер несколько раз за пару секунд, когда Сокджин, так безнадёжно смущаясь и крошась в мелкую пыль, впечатывается в его тело своим. Близко настолько, что дышать тяжело. Безумно. Пьяняще недомолвками, влюблённым смущением, несказанными «люблю» и «оставайся со мною навсегда». В этот момент резина дней, натянувшаяся уже до предела, лопнула. Время потекло быстрее и потому казалось — мало. Проведенного вместе времени, поцелуев и касаний. Мало. Дай мне больше, эй! Это и было той самой «страшной тайной». Всего лишь маленькая мечта — услышать, как бы стонал благоверный — Сокджина. Он знал, что будет отречен от трона, и, признавшись, так бы заплатил. Знаете… Сокджин никогда её, власть, не любил.