цена

Чонгук рос примерным мальчиком. Помогал младшим, уважал старших, хорошо учился и в целом был таким, что не придраться. Крылья за его спиной, с плавными изгибами и крупным перьями, слепили исключительной белизной.  И лишь один был у него изъян — любовь к прогулкам у Райских Врат.  Там, за вратами, казалось ему, совсем другая жизнь, другой мир. Там и время течет иначе, и солнце с другой стороны восходит.  Чонгуку нравилось воображать ту жизнь. Она представлялась ему куда более свободной, чем его, менее ответственной и, зачем уж скрывать, прекрасной. Жизнь ангела — набор шаблонов и штампов, заранее готовых заданий и ключам к ним, когда при малейшем отклонении от нормы тебе достается позорное чёрное перо в крыльях, а там… Лишь ветер в волосах.  Однажды Чонгук знакомится с Тэхёном. И, о Господи, как же тот сильно ему нравился. Так, что кружилась голова. Он умел привлекать внимание и быстро расположил к себе скромного ангела, иногда действовал нестандартно, кромсая на кусочки привычные Чонгуку шаблоны, и это привлекало.  Хотя юношу привлекало в Тэхёне всё.  Они находились буквально на границе двух миров, отделяемых лишь тонким ажурным забором, сквозь который не пройдет тот, кто не должен. Плюхаясь в белоснежных, в случае Чонгука, и тёмных, в случае Тэхёна, одеждах прямо на землю, они болтали обо всём. Смеялись вместе, иногда даже пели. Мягкий баритон Тэхёна забирался в подноготную, вызывая дрожь в теле юного ангела. «Ты так прекрасен», — предательский ветер доносил эти тихие, на грани слышимости, восторженные вдохи Чонгука. Тэхён краснел щеками и пятнами по шее. Раньше ему твердили обратное. — За что тебя выгнали из рая? — спрашивает однажды младший, сидя привалившись спиной к забору. — О чём это ты? — нервно перебирая полы сорочки длинными пальцами, Тэхён копирует его позу с обратной стороны. — Не прикидывайся. Ты ангел, я же вижу. — Падший, — невесело поправляет Тэхён, — И это не та история, которую я бы хотел тебе рассказать. — Раньше, — помолчав, вновь начинает Чонгук, — я считал грешников и падших — мерзкими, — Тэхён вздрагивает. Ему говорили это, да. — Но ты не такой. Ты солнечный. И нравишься мне. И… — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — перебивает старший, резко вскакивая на ноги и, не прощаясь, уходит. Он не появляется ни на следующий день, ни через неделю. Чонгук искренне пугается, что это — всё. Конец. Больше они не встретятся, и он навсегда Тэхёна потерял. Эта мысль удивительно резко бьёт по сердцу, точно, в самый центр, душит, хватая холодными пальцами за горло. Как же сильно он к нему привязался, за какой-то месяц или около того, Чонгук и не помнит. Но, не теряя надежды, он всё приходит и приходит, каждый божий день, на одно и то же место у Райских Врат, готовый всё на свете падшему простить, и не подозревая, что Тэхён продолжает за ним наблюдать. Его сердце тоже болезненно сжимается при мысли о милом ангеле, которого он потерял, привязавшись слишком сильно. Дурачьё. Никто кроме него не восторгался им так искренне, никто не ждал так преданно и не смотрел так нежно. — Прекрати, — слышит Чонгук близко, около уха. Знакомый, пробирающий до мурашек голос. — Тэхёни! — радостно подскакивает он. — Прекрати, — твёрдо повторяет старший, — Приходить прекрати, ждать меня прекрати. — Но почему? — растерянно спрашивает Чонгук, а затем в порыве чувств хватает Тэхёна за руку и длинные пальцы у того предсказуемые холодные, но кожа удивительно мягкая. Тэхён пялится на их пальцы и чувствует как крылья, спрятанные под чёрным балахоном, дрожат вместе со всем остальным телом. Кажется, Тэхён впервые за много лет вспоминает, что они у него всё ёще есть. — Я обидел тебя тем вопросом? Я могу забыть и мы больше не будем… — Д-дело не в этом, Гугу, — ласково тянет Тэхён, его лицо кривится от невыразимой грусти, и он отворачивается, ласково сжимая руки ангела. Чонгука пробирает до костей милое прозвище и тепло чужих ладоней, резко осипшим голосом он просит объяснить, что же, в конце концов, случилось. — Вот он, мой грех, — эмоционально всплескивает руками падший ангел, — Я чувствую как всё повторяется, и не хочу втягивать тебя — истинно из нас двоих прекрасного. — За что тебя выгнали из рая? — тихо спрашивает Чонгук, чувствуя зудящую необходимость повторить вопрос, чтобы на этот раз получить ответ. — Ох, малыш… — он ерошит волосы пятерней, — Я, сын божий, влюбившийся в сына божия… — И разве это грех? — ангел хмурит брови. Его всю жизнь учили, что любовь — подарок свыше, что драгоценен и важен. Любовь не грех, а дар, говорили ему. Безобразно лгали? «Ты даже не представляешь какой», — доносится грустно. А в следующую секунду его дергают вперёд за руки, Чонгук летит прямо на старшего. Он жмурится, прекрасно понимая, что они столкнутся губами, то есть п о ц е л у ю т с я «Боже!» — только и мелькает неоном бегущей строки у Чонгука в голове. Вот только у падшего другие планы, и он останавливает своё лицо в паре сантиметров, не смея прикоснуться. Он похож на дурака, что загубит жизнь этой прелести? — Любовь прекрасна, пока вписывается в каноны общества, — произносит Тэхён, выдыхая на губы Чонгука и сжимая запястья зажатых их телами рук. И снова уходит, как несколько недель назад. Мягкой поступью, не оборачиваясь. Ветер играется с подолами его одежд, обнажая беззащитные крылья — они отличаются от чонгуковых очень сильно: перья узкие и острые, на кинжалы похожие, изгибы резкие, чёткие, будто высечены из дерева, а цветом они черны, как беззвёздная ночь. Тэхён хватает ткань, прикрывая их. Слишком откровенно для него — показывать клеймо своего позора. Чонгук же теряет покой. Он не ест, плохо спит, постоянно сидит в библиотеке, пытаясь найти что-то про любовь двух ангелов-парней. Родители волнуются за него, а Чонгук от них отмахивается, замечая впоследствии, что белизна его крыльев уже не слепит глаза. Кажется, это его первый проступок. Чонгук действительно находит кое-что об однополой любви. В основном, это записи об изгнанных из рая девушках и парнях, таких немного, и Тэхён среди них. Юноша проводит пальцами по улыбающемуся нелепой, но искренней прямоугольной улыбкой парню на помятом фото осторожно, подмечая какой потрясающий он в лучах солнечного света, среди райских деревьев и певчих птиц. Господи, да именно здесь, в раю, ему место! Чонгук читает всё, что находит — личные дела, которые, почему-то, в свободном доступе, длинные обвинительные акты, легенды о влюблённых мужчинах, каждая из которых заканчивалась печально, немного о любви между женщинами, что не так для него интересна, какие-то манускрипты, где антипропагандируется такая любовь. Но не находит самого главного — почему это плохо? Разве это не также любовь, как между парнем и девушкой. Чонгук не понимает. И поэтому всё приходит и приходит на место встречи с падшим, даже разговаривает с пустотой, веря, что Тэхён его слышит. Конечно слышит. Особенно чётко «Знаешь, Тэ, я, кажется, немного влюблён. В тебя». — Прекрати! — режет чувством дежавю, но на этот раз Чонгук не намерен его отпускать. Он смело переступает границу рая, сжимая сумку с вещами в руках. Тэхён задыхается. — Что ты творишь? — падший хватает его за грудки, прижимая к забору. — Это мой осознанный выбор, — неожиданно сёрьезно заявляет младший, — Тебя изгнали совершенно несправедливо, а я, кажется, действительно влюблён. Тэхён смотрит на разом посеревшие крылья бывшего ангела (он теперь не ангел, но и не павший, и Тэхён немножко путается в определении его сущности, а самому Чонгуку немножко наплевать), вздыхает и, переплетя с юношей пальцы, отводит его к себе домой. Вряд ли его можно было переубедить. Чонгук снимает с него сорочку, аккуратно, медленно. Он живёт с падшим несколько месяцев, целует каждый божий (в их случае — не совсем) день, не перестает восхищаться, а уломать на это (нет, не то самое) получается только сейчас. Пальцы дрожат. В комнате темно, Тэхён не разрешил включить свет, и это делает атмосферу, на самом деле, куда более напряжённой, интимной. Он сидит к Чонгуку спиной и вздрагивает, чувствуя холод плечами. — Т-ш-ш, — младший целует его невесомо в плечо. Он тянет ткань ниже, заставляя опасть на пол, образуя круг с Тэхёном в центре. Видит, как падший напрягается, сжимается всем телом и тянется руками к одежде, стараясь прикрыться, мягко останавливает его и вдруг тихо смеется: — Ты ведь… как там принято говорить?.. доминант в наших отношениях. Что с тобой случилось сейчас? — Хватит издеваться, — шипит старший, — Давай быст… Прерывается на полуслове, чувствуя прикосновение. Чонгук восторженно ведёт по самому краю, еле касаясь, на самом деле, но Тэхёна кроет. — Тебе не стоит их стесняться. Они очень красивые, — шепчет на самое ухо, перебирая пёрышки. Крылья у Тэхёна чувствительные. — Они чёрные, — шёпотом произносит в ответ, будто это всё объясняет. — У меня тоже, — безапелляционно, — Пускай они — твой позор, твоё клеймо, напоминание об унижениях, но они всё ещё красивые, а я всё ещё твой и явно не тот, кто будет тебя оскорблять. Понимаешь, я люблю тебя и каждый твой изъян, каждый позор. Не стесняйся. Чонгук целует куда-то наугад, в ворох узких острых перьев, обнимает Тэхёна руками, закрывая их двоих своими чёрными крыльями. Тэхён плачет.