цена

— Знаешь, сегодня мне приснился сон, в котором ты меня любил, — и в трубке чужой хриплый смех, — Я вот тоже смеялся, ведь глупо. Смеялся, а потом рыдал в подушку, по той же причине. — Это потрясающе, если ты осознаешь глупость придуманных чувств, ведь реальных у меня нет. Но не мог бы ты перестать мне звонить? — Я бы хотел перестать… — гудки заставляют глаза наполниться слезами, — но просто не могу. Как низко он падает каждый чёртов раз. Юнги ухмыляется, осознавая свою ничтожность, чувствуя себя униженным самим собой. Он не понимает, почему Чимин не занёс его в чёрный список до сих пор, почему он продолжает брать трубку и слушать юнгиев бред какое-то время. Он будто пытается побольнее ранить старшего, вытравить из него все чувства к себе. Наверное, Чимину тоже больно. Ведь когда-то, в другой жизни, кажется, они дружили. Вместе ходили на тусовки, сидели в барах, ржали над тем, кого из-за алкоголя уже рвёт. Они смотрели нетфликс и пили колу. У них так много совместных воспоминаний, что перечесть невозможно. А потом Юнги проснулся с этой нелепой влюблённостью. То есть, с её осознанием. И он был так чертовски растерян. Буквально ходил из угла в угол, не находя себе места. Он решил, что пройдет. Прошла неделя, а он всё ещё любил. Любил его улыбку, когда глаза превращаются в тонюсенькие полосочки, любил его щёчки и пальцы. Через месяц ему впервые захотелось прижаться, целуя те самые щёки и пальцы, ловить ту самую улыбку губами, но чтоб она предназначалась только ему. Тогда Юнги окончательно понял, что его мир потрескался и сейчас крошится на маленькие части, потому что не пройдет. Юнги сходил с ума. От того, что этих чувств быть не должно, потому что Чимин его друг, эй, его бро, сердце ну что же ты творишь. От того, что эти чувства всё же были и с каждым днём крепли, врастая корнями в Юнги. От страха призна… «даже думать об этом забудь», — говорил он себе. Иногда за признание ты платишь холодом к себе в ответ, и Юнги очень не хотелось рушить дружбу с Чимином. И он молчал. Молчал целых полгода, пока однажды, напившись в срезвое тёклышко, не обескуражил розоволосый, на тот момент, предмет обожания простым «люблю тебя как мужчину, прикинь, полгода уже, вот». В пьяной обработке это звучало ещё более шокирующе, чем есть. Чимин тогда молча встал и ушёл, Юнги, как сейчас, помнит, хотя, на самом деле, это единственное что он вообще помнит. Чимин больше не писал и не звонил, не звал гулять, посидеть где-нибудь, и вообще о существовании Юнги будто бы забыл. Юнги был бы рад, если бы его и впрямь не существовало — его глупое сердце тогда не смогло любить. А потом начались эти сны. Сны, в которых Чимин не просто любил Юнги, а обожал его до кончиков пальцев ног. Они гуляли, крепко держась за руки, чмокались за просмотром фильмов и смотрели друг другу в глаза, рассматривая в них любовь. А ещё, они целовались. Везде, где это было возможно. И Юнги помнил каждый иллюзорный поцелуй, храня воспоминания как о настоящих. Он чувствовал себя чокнутым, правда. Чокнутым настолько, что ему даже не было стыдно. Потому что даже мнимые поцелуи с Чимином топили его сердце, как мороженое знойным летом. Казалось, Юнги должен быть счастлив по утрам, когда ещё непонятно, приснился ли тебе сон или это была сладкая явь. Но он ни на секунду не забывал, что Чимин его чувства отвергает, и потому просыпался в холодном поту. Каждый раз шёл умываться, каждый раз звонил Чимину, каждый раз повторял одну и ту же фразу, непременно начинающеюся с «мне приснился сон…», каждый раз слушал горькие гудки в конце. Но он совсем не знал, что каждый раз после них, Чимин, где-то на другом конце города, заходится в шумном плаче, но не может понять почему.