цена

Специально для Кариночки

Они молчат, касаясь кожи лишь кончиками пальцев. Легко, невесомо. До мурашек. Они проводят глазами по телам друг друга, прикидывая где останется будущий поцелуй. И целуют, целуют нежно, целуют страстно. Руками. Им не нужно больше. Чувственность прикосновений, объятий, философия касаний впиталась глубоко, коснувшись самого сердца. И, казалось бы, любому, кто состоит в длительных отношениях, возбудиться от одного простого касания к ложбинке между лопаток — позорно. А уж достигнуть разрядки от теплых поглаживаний по бедру — и подавно. Они смеялись над ними в открытую, искренне не понимая, почему прикосновения ставятся чуть ли не на последнюю ступень в способах проявлениях любви. Тело — четырёхмерный космос. Вот здесь — чёрные дыры, отдающее далеко не приятной болью, их лучше обходить, если не желаешь быть втянутым в ссоры без возможности выбраться. Здесь — горячее солнце, пускающее волны света по всему телу, выламывая позвонки, кружа голову солнечными ударами. Космическая же пыль щекотала каждый раз оголенные касаниями нервы, заставляя смеяться громко, до боли в животе. А вот — звёзды, прикосновения к которым, хрустальным тихим перезвоном слёз, скатываются по щекам от осознания своего счастья, от того, насколько нежно затрагивают острыми концами потревоженные жители ночного небосклона тонкие ниточки души. Он, такой хрупкий, изнеможенный одними лишь касаниями, ведет мягкими пальцами по чужой (но принадлежащей ему заочно) руке, переплетая пальцы медленно, как впервые, боясь словно спугнуть. Слышит ласковое «Минни» и счастливо улыбается, жмуря глаза. Он поднимает их сцепленные руки и смеется, совсем беззлобно, потому что ладошка его Минни такая маленькая по сравнению с его. Он думает, что быть таким счастливым — противозаконно и поэтому сейчас точно случится что-то плохое. Но проходит минута, час, день и он всё еще ощущает топящее счастье и руки Чимина на своих плечах. Чимин крутится рядом, тянет свои пухлые губы в улыбке, шепчет непозволительно близко от мочки, но не касаясь её губами ни в коем случае: «Коснись меня, Намджун». И Намджун касается, проводя трепетно кончиками пальцев по нежной коже прикрывшего от наслаждения глаза младшего. Сейчас — им легко, спокойно, но так было не всегда. Намджун помнит их историю, и она похожа на сказку лишь отчасти, там, где «долго и счастливо». Они познакомились промозглой дождливой осенью. Чимину тогда было шестнадцать. У него были пухлые щёки, прыщи на лбу и подбородке, еле заметная первая щетина и огромные глаза. Он ученик высшей средней школы искусств, и танцы буквально в его крови. Намджун попал на этот чёртов фестиваль совершенно случайно, — ученик, который должен был пойти сюда, заболел — но он не капли не жалеет, ведь не может отвести от Чимина взгляда. Тот танцует на хлипкой на вид сцене, что окутывает нелепый шатёр с эмблемой школы. На парне несуразный наряд, будто мешок, висящий на узких плечах, странная укладка и неумелый макияж. Чимина не портит. Его, чёрт бы побрал, вообще ничего не портит. Он будто контролирует свои движения ещё на уровне двигательных нейронов. Чёткие, уверенные. Будто танец — последнее, что он может сделать в этой жизни, будто это всё, что имеет значение в его жизни. Так прекрасен, что слов не хватит его описать, хотя оценки Намджуна по корейскому всегда были на высоте. Когда Чимин сходит со сцены, Намджун ждёт его около. — Прости? — тихонечко просит младший, ведь Намджун буквально загородил собой проход. — Ты классный, — на выдохе произносит старший. Чимин улыбается, и его глаза забавно пропадают где-то между щёками. — Спасибо большое! — То есть, очень классный, — продолжает гнуть Намджун. — Эм? Я понял, спасибо, мне правда приятно. — Прямо очень-очень. Настолько, что может быть мы могли бы встретиться? — скороговоркой произносит Намджун, понимая как нелепо это выглядит, звучит и вообще… — Думаю, что могли бы, — он смотрит снизу вверх, в силу роста, вновь улыбается и тянет ладошку для рукопожатия. Она мягкая и тёплая, старшему нравится безумно. Через четыре дня и шестнадцать часов они встречаются, на самом деле, совершенно случайно: в прошлый раз никто из них, охваченных спокойствием дождя, странной эйфорией и нелепостью ситуации, не догадался обменяться номерами. Узнают друг друга сразу же, и Чимин тянет старшего в буфет. Он много смеется и милашничает, рассказывает свои истории с живыми эмоциями и с неподдельным интересом слушает чужие. Намджун назначает встречу за встречей (ни у кого не поворачивается язык назвать их свиданиями), переписывается с ним постоянно и подолгу смотрит в глаза, сидя напротив. Ему кажется, что вот она — идеальная любовь. Пока однажды не торкает — они не разу даже не соприкоснулись, кроме того самого первого рукопожатия. В тот же день Намджун приглашает Чимина к себе и, неожиданно для себя, доводит до стонов и истомы одними прикосновениями, поглаживаниями. У обоих до сих пор фейерверки в глазах от воспоминаний — юные, неопытные, не знающие не только как нравится друг другу, но и где касаться в принципе. С этого дня, как солнечный луч в стеклянном стакане, их отношения преломились, сместились и вышли на новый уровень. В восемнадцать чиминовых лет они решаются рассказать родителям и… их выгоняют из дома с позором, криками и оскорблениями. Было тяжело справиться. У них нет жилья, дохода, они всё ещё студенты, но, как бы утрировано, банально и розово-ватно не звучало, они есть друг у друга. Сейчас самый тяжелый этап своей юности они вспоминают с улыбками — широкой намджуновой и чиминовой с прячущимися глазами.